Бабушка, разумеется, произносит: «Очисти нас от всякой скверны», но слово «скверна» мне совсем не знакомо, и мне слышится: «очисти нас от всякой стервы». Ишь ты, думаю я, молится Богу, чтобы не было у нас этих стерв – мышей и кошек соседских. Чтобы мыши не скреблись по ночам и не мешали бабушке спать, стервы.
Я уже тогда догадывался – или, быть может, бабушка обмолвилась? –
Мыши были неотвязчивыми, надоедливыми спутниками моего детства.
Бабушка спала на старинной чугунной «собакинской» кровати – с завитушками, со множеством блестящих, тяжелых шаров, которые я безбожно отвинчивал и терял где ни попадя, а повзрослев чуток, стал носить во двор к братьям Князевым, и Пашка хвалил меня, ведь лучших «гранат», чем из этих пустотелых шаров, да с насечками, придумать было невозможно, эти шары просто были созданы для гранат-самоделок. В снабженное резьбой отверстие шара наталкивалась сера от спичек, потом плотно накручивался подходящий болт. Швырок о кирпичную стену – и шар с оглушительным хлопком разбрызгивал чугунные осколки…
Как никого из нас ни разу не покалечило – ума не приложу. Бог дураков любит, как говорили в Егорьевске. А может, бабушкиными молитвами цел я остался, а заодно и братья Князевы – попутно, так сказать, за компанию.
Но пацанов, изуродованных самопалами, поджигами, кустарными фейерверками с магниевой начинкой, было в Егорьевске пруд пруди. Кто – без пальца, кто – без трех, кто – без глаза, кто – с простреленными кишками. За кусками магния специально ходили на «самолетную свалку» возле аэродрома – да-да, в Егорьевске был свой аэродром, где садились даже Ил-18! Ну, не так уж часто садились… Может, раз в полгода. Или даже – раз в год. Время тогда текло по-другому, зима казалась эпохой, а лето – столетием… На этом аэродроме мы не только собирали куски магния, но и пускали в небо воздушных змеев, с воплем бегая по взлетной полосе с пробившейся в ее трещинах травкой – до тех пор, пока нашу ватагу курлы-мурловцев не избили в кровь местные парни из русанцевской банды – так называлась шпана с улицы Русанцевской, что рядом с аэродромом.
Да, так вот, о мышах-то. Значит, спала бабушка на своей чугунной дореволюционной кровати, и в мои добровольные обязанности входило каждое утро взбивать ей перину и застилать покрывалом. Мой ветхий диванчик с непременными для таких диванов откидными валиками по бокам притулился к бабушкиной кровати «голова к голове», а в образовавшемся углу стояла печка – царица жизни нашей.
И вот я, дошколенок, приколол кнопками в изголовье своего диванчика тетрадный листок, на котором цветными карандашами старательно вывел перечень своих повседневных дел, где, помимо заправки бабушкиной кровати, чтения книжек и подметания пола (а также тщетного зарока «Не грубить») значилось на полном серьезе: «Ловить мышей». Ибо кошки у нас после исчезновения Лиски больше не было и в дальнейшем не предвиделось по причине стойкой бабушкиной нелюбви к этим «стервам».
Бабушка с гордостью показывала этот перечень моих обязанностей своим знакомым и соседям, время от времени наведывавшимся к ней в гости. Гордилась бабушка, конечно же, только тем, что ее Санька в шесть лет уже умеет читать и писать. А вовсе не тем, что у него есть свои пусть и маленькие, но все же – обязанности по хозяйству. Это ведь нормальным считалось тогда для всех девочек и мальчиков в любом возрасте, кроме грудничков, понятное дело.
Бабушкины гости смеялись, увидев графу: «Ловить мышей». Меня это почему-то радовало и вдохновляло. Смеются – значит, одобряют. Даже, пожалуй, восторгаются. Смеялись и соседские мальчишки – Пашка и Ленька. Дружить с ними было трудно, их одобрение надо было заслужить – особенно Пашкино. И Пашка, добрый, великодушный, спортивный парень, отсмеявшись, похвалил меня за то, что я ловлю мышей… Сказал: «Молодец, Саня! Ты один-единственный из всех мальчиков, кого я знаю, кто ловит мышей». Ах, как же я был ему за это благодарен, я готов был отдать ему свою копилку с мелочью, свой пластмассовый автомат с надписью «Страуме»!
Как ловля мышей выглядела на деле? Мышеловки стояли в темном чулане и промозглой, сырой кухне с керогазом и неприкосновенной, лишь по особым случаям – газовой баллонной плиткой. Там, где-то в стене под столом, жили мыши. Но в мышеловку они попадались очень редко, чаще – безнаказанно съедали кусочек черного хлеба. А если все-таки попадались, им обычно прихлопывало хвост или лапку, и бабушка, обнаружив такую мышь, отчаянно пищавшую и бившуюся в смертном предчувствии, долго добивала ее веником, прежде чем выбросить во двор.
