С низкого неба все лил и лил ливень. Уныло и безропотно сидел я в стылых сенях на табуреточке, а бабушка, поругиваясь в сердцах, варила свое варево на керогазе. Жидкое пламя глухо кудахтало в утробе допотопного агрегата, отбрасывая колышущиеся тени на дощатую стенку, отделявшую сени от крыльца. И вдруг…
Тени, пляшущие на перегородке, образовались в подобие человеческой фигуры. В дверь, ведущую на крыльцо, тихо царапнули.
– Это ктой-та? – встревожилась бабушка, а я заледенел от страха.
Бабушка бесстрашно откинула щеколду. Перед ней стоял скорченный парень, весь мокрый и бледный. Трезвый.
– Я… озяб, – шевельнул он синими губами.
Только эти два слова и сказал. А бабушка уже выталкивала его прочь, вниз, в залитый лужами двор:
– Ишь ты, озяб он! Давай-давай, иди куда шел!
И вывела парня за ворота. Вернулась промокшая, сердитая, и все повторяла: «Озяб он!» А потом принялась сокрушаться: «Как же так, я ведь помню, как ворота запирала! Неужто совсем беспамятной стала? Да ведь задвижку задвинула, помню хорошо! Как же он во двор-то попал, а?»
А я порывался закричать: «Да заперла ты ворота, все ты правильно помнишь! Еще как заперла – и на задвижку, и на щеколду чугунную! Как прошел? Да никак! Не проходил он через ворота, он сразу на крылечке очутился, перед дверью входной!»
Но даже если уж совсем отрешиться от мистики, то сейчас, вспоминая тот день, я диву даюсь: это как же нужно было озябнуть тому пареньку – до самого нутра, не иначе, – чтобы проситься погреться в первый попавшийся дом? Причем без малейшей надежды! Никто в Егорьевске не пустил бы незнакомца даже в сени, хоть ты помирай тут! Ну, может, вынесли бы тулуп какой-нибудь старый во двор – сиди, мол, тут и грейся…
И долго еще, несколько дней, бабушка вдруг ни с того ни с сего начинала ворчать: «Ишь ты, озяб он…» Мне было очень ее жалко, ведь я понимал, как сильно терзает ее совесть.
С того свинцового дня прошло четверть века, и вот как-то вечером мы с женой сидели на кухне в нашей новой квартире и поедали горячий ужин. Тут звонок в дверь, я пошел открывать. Открываю – прямо у моих ног лежит парень, прижимает окровавленные ладони к животу, стонет. А над ним, глотая слезы, причитает девушка, звонит во все двери на этаже, кричит: «Вызовите скорую!»
Я резко захлопнул дверь перед ее заплаканным лицом. Пошел на кухню, унимая сердечную дрожь. «Кто там?» – спросила жена. «Ошиблись», – буркнул я в ответ и принялся через силу впихивать в себя суп, скрывая презрение и ненависть к самому себе. «Да вызовет же кто-нибудь скорую, сейчас вечер, все дома», – отчаянно успокаивал я свою совесть.
До сих пор не успокоил.
Почему же я к сединам своим подошел таким малодушным, отстраненным от горя людского? А? Ну-ка, покопайся в памяти, смертный. И сколько ни копай, перед глазами снова и снова встает тот промокший егорьевский парень и шепчет синими губами: «Я озяб…»
И вот стоим мы на тропинке перед бабушкиным домом в тот летний вечерок тысяча девятьсот семидесятого – я, бабушка, дядя Витя Лактионов и Беденки – дядя Митя и тетя Даша. Особенный был вечерок, теплый, закатный, покойный. Сияли солнечными зайчиками купола и кресты «Ксан-Невского», млела в безветрии, осеняла нас прядями бледно-зеленых локонов плакучая наша береза.
Разговор завязался о грядущих крысах, и я примечал каждое слово. В тот день я много чего интересного узнал об этих стервах – что бывают они серые, черные, и даже рыжие, и даже, по словам дядя Вити Лактионова, – седые… Он, дескать, видел одну такую в хозчасти. Но тех крыс, что веками обитали вместе с лошадьми, никто почему-то не боялся, ибо все знали, что эти крысы никуда от конских кормушек не уйдут, они уже там прижились навеки.
А вот крысы поросячьи, свиные пасюки, весьма охочи до перемены мест, они любят рыскать по окрестностям, осваивать сопредельные людские жилища. И уже не возвращаются в хлевок к поросенку, расселяются в приглянувшихся чуланах, подполах, сараях.
В общем, в голове у меня варилась мешанина – крысюки, пасюки…
Узнал я и о том, что крысы – твари не только вреднющие да кусачие, но и ядовитые, могут не просто тяпнуть, а тяпнуть насмерть.
Я приуныл. Не может такого быть, чтобы эти опасные зверьки на самом деле пришли к нам, опять взрослые только разговоры говорят, а на самом деле обманывают. И чем больше соседские рассказывали ужасов о крысах, чем страшней и загадочней были эти рассказы, тем меньше я верил, что они, крысы, к нам придут. Крысы могут жить только очень далеко, а не в доме у нас с бабушкой.
А толстая тетя Даша, работавшая до пенсии медсестрой, принялась пересказывать произошедшую на днях историю, жутковатые подробности которой смутно ходили тогда по городу:
