– Наверно, Даш, наверно, – соглашается дядя Миша. – Права ты. В общем, шли по базару в Иншине молодые, муж с женой, а жена – родюха, на сносях. Смотрят – бабка грибы эти самые продает, красивые такие, загляденье просто. А молодые в грибах-то не понимают. Ну, родюха и давай мужа теребить: купи, мол, да купи мне грибочков этих, уж больно хоца жареных поесть. Он и купил, раз просит. Пожарили дома, поели. Муж-то ничего, окриял потом, а родюха…
– Неужто померла? – охнули все.
– Угу. Померла. Видать, у ней организьм не выдержал, все-таки на сносях была, бедная.
– А что же бабка та, старуха, которая грибы на базаре продавала? – спросила бабушка. – Посадили ее, привлекли хоть?
– Ну как привлекли… – Дядя Миша снова принялся по-особому, гармошкой, сминать беломорину. – Пришла, конечно, милиция на базар, нашла ту старуху. Да что с ней взять-то? Грит, не знала я, что плохие грибы, я слепая стала, не разобрала. Махнули, в общем, рукой, сказали только: грех ты большой сделала, бабка, из-за двух рублей жизнь молодую погубила, да еще и ребеночка в придачу. Молись теперь до самой смерти.
Помолчали все. Пообдумывали услышанное. Кто-то вздохнул из самой глубины утробы.
– Да, прямо так и сказали: молись, мол, теперь, бабка, до самой что ни есть своей смерти. Вот такие вот дела, – повторно разъяснил нам дядя Миша.
Потом помолчал вместе со всеми, но униматься не собирался:
– Тут вот еще историю рассказали, вчера только приключилась в Большом Гридино. Два мужика самогонки выпили и куда-то на мотоцикле с коляской собрались ехать. Ну, ё-мэ, один другому и грит: застегни, мол, мне телогрейку на спине, шиворот-навыворот. Ради смеха. Тот и застегнул ему пуговицы-то сзади. Поехали, да и в кювет завалились по энтому делу, и уснули. Тут участковый гридинский мимо ехал, Колька-то Захаров, знаете?
– Да где нам знать гридинских-то, Миша? Своего знаем, и ладно, ты давай дальше говори, – поторопил дядю Мишу дядя Митя.
– Ну, слушайте. Колька-то Захаров тоже поддамши был, на мотоцикле своем. А силушка у него, у Кольки, – дай боже. Слез он с мотоцикла, подходит к этим пьяным, которые в кювете уснули, глядь – у одного башка как будто бы на спину завернулась, телогрейка-то задом наперед. Колька смотрит и диву дается: вот так авария, ё-мэ, никогда такого не видел! Нехорошо это, что у покойника бо́шку назад выворотило, не по-лю́дски в гробу лежать будет. Наклонился и ручищами своими ему бошку-то и впрямь свернул! Выправил, называется. А мужик до этого живой да целехонький лежал, вот такие вот дела. Проспался бы, ё-мэ, и вся недолга. Колька рассказывал, так мы прям рот разинули. Во как бывает!
Дядя Митя слушал-слушал, папироску затоптал…
– Эт вот ты к чему щас рассказал, а? – спросил дядя Митя дядю Мишу. – Я все жду, жду, когда ты про крыс чего-нито еще говорить будешь. А ты про грибы да про душегрейку шиворот-навыворот. При чем тут крысы-то?
– Какие еще крысы? – не понял дядя Миша. – Там не было крыс никаких!
– То-то, что не было.
– Да какие крысы-то, Митяй?
– Такие, какие теперь у нас у всех в домах жить будут, вот какие!
– А-а… Понятно. Нет, я не про крыс. Я про то, что правильно говорят старинные люди, что не надо одежду сикось-накось и задом наперед носить, дурной знак это, плохая примета, быть беде. Вот что!
– Это ты верно сказал…
Тетя Даша, взбудораженная историями дяди Миши (ведь никто же еще не слыхал, не обсуждал, она первая будет!), перетаптывалась в нетерпении:
– Ой, я же к Плясухе шла, пойду уж…
И стала надсадно карабкаться на дорогу по насыпи. На другой стороне высился, загораживая закатное солнышко, двухэтажный дом на несколько семей: низ кирпичный, верх деревянный.
– Рассказали курице, а она – всей улице! – беззлобно бросил ей вслед дядя Митя. – Давай-давай, хоть к ужину-то приходи домой.
Тетя Маша Плясуха, обитавшая на первом, кирпичном этаже дома напротив, была абсолютно неграмотной и ставила крестик вместо подписи, когда ей приносили пенсию. Она любила поиграть в лото, и все соседи окрестные собирались в ее дворе. А обычно сидела Плясуха у телевизора – он у нее не выключался никогда. И в теплое время через распахнутые окна тети Маши доносился до нас с бабушкой громкий бубнеж телика – тетя Маша, по выражению бабушки, была «с глушью» и потому включала звук на полную мощность.
С ней соперничал Андрюшка Казьмин, занимавший угловую комнату наверху. У него тоже в теплую погоду всегда были раскрыты оба окна, и я слышал мощный женский голос, певший не по-нашему, причем буква «р» у певицы дребезжала гнусаво и выпирающе. «Вот ведь глотка луженая, – дивилась бабушка. – Прям ерихонская труба!»[14]
Каждый вечер в окнах Казьмина можно было увидеть (и услышать) танцующих и визжащих девушек, всегда разных и всегда очень красивых. То одну, то сразу двух, если Казьмин был с приятелем. Как сказал мне и Леньке всезнающий Пашка Князев, этот самый Андрюшка Казьмин, разбитной и безалаберный рабочий парень, где-то доставал пластинки с «не нашими» песнями.
А недавно он истратил почти две зарплаты на заграничные «трущиеся» джинсы.
