Так они и вышли на ступеньки особняка. Первым, расправив плечи и гордо неся осанистое чрево, вышагивал губернатор. За ним, плечом к плечу, Меркулов, Урусов и ротмистр. Снова топот, и к ним присоединился секретарь – трясся, но шел. Последним из дверей особняка высунулся полицмейстер, однако на крыльцо выходить не стал, так и мыкался в дверях, то выглядывая, то снова прячась. Шум на площади начал утихать – точно ковер тишины раскатывался от ступенек, один за другим люди замолкали, даже обсевшие деревья мальчишки притихли. И в краткое мгновение полного молчания, вот-вот готового смениться новыми воплями, губернатор как-то задушевно и от того еще более страшно спросил:
– Бунтовать вздумали?
– Никак нет, рази ж можно, благодетель вы наш! Мы ни-ни! – наперебой забормотали ближайшие, стаскивая с голов картузы и потихоньку пятясь от устремленного на них губернаторского взора. И тут из глубины толпы вдруг кто-то пронзительно заорал: – А только мочи больше нет терпеть!
Аркадий Валерьянович зло дернул уголком рта – надежда заставить толпу разойтись, и без того слабая, пропала совсем.
– Да шо ж це робыться, отец и благодетель! – кликушески заорала какая-то баба, хватаясь за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.
– Что… Что-о-о! – повысив голос до громового рыка, рявкнул губернатор и уже тише закончил: – Что у вас случилось, люди?
– Бьют нас, бьют-убивают! Заживо едят! Сердюков, иди сюды! Пустить Сердюкова! – Толпа начала медленно расступаться, и по открывшемуся проходу медленно, пошатываясь, пошел расхристанный мужик с завернутым в окровавленную простыню телом на руках. И так же медленно опустил свою страшную ношу на ступеньки особняка.
Толпа дружно вздохнула, будто подавившись длинным протяжным «а-ааах!».
Губернатор содрогнулся.
– Что ж это такое делается, ваше превосходительство? – поднимаясь, с горечью пробормотал Сердюков. – Мало что казачки-то ваши… мохнатые… безобразят хоть днем, хоть ночью… То лавку разобьют, то в трактире драку учинят, то жинку честную соблазнят…
– Это твоя-то кошка блудливая – честная? Ты ври, да не завирайся! – вдруг гаркнули из толпы.
Толпа, только что кипевшая яростью, прыснула смешками – один, второй…
– Да! – прижимая к груди руки, закричал Сердюков. – Може, и кошка, може, и блудливая… Да только жрать-то, жрать-то ее за что?
Смешки враз смолкли.
– Даже закричать не смогла, лада моя… – проводя широкой ладонью по волосам жены, простонал он, и по лицу его покатились слезы. – По горлу ее враз полоснули… – Лавочник содрогнулся и тяжело, глухо, давясь слезами, зарыдал.
«Горло… Не могла вскрикнуть… Человек, конечно же, убийца – человек, не зверь… Сейчас бы обыскать как следует место убийства, да и дом погибшей заодно – может, у нее с убийцей была связь…» – Меркулов с искренней досадой поглядел на запрудившую площадь толпу.
– Ты разве ж ее одну? – проверещала какая-то баба.
– На палю[21] выворотней! Шкуру с них спустить! – Толпа глухо и зло зарокотала.
– Молчать, я сказал! – в очередной раз рявкнул губернатор. – А то, глядите, с ваших шкур и начну! Взяли моду бунтовать против государя императора! На каторгу захотели?
– Да где ж мы против, пане? – Вперед протолкалась толстая встрепанная баба с закатанными до локтей рукавами. – Мы уси тут государю Даждьбожичу верные слуги. А только и слуг-то беречь надобно, слуги, они чтоб еду варить… – Она демонстративно сунула губернатору под нос испачканные мукой руки. – А не чтоб самих жрать!
– Терпели мы, пане начальник! – Мужичонка в драных портках и рубахе, с зажатым в кулаке зимнем меховом треухе стукнул себя этим самым кулаком во впалую грудь. – Ажно… – он посчитал на пальцах, – ажно цельных два дни! Мазуриков с Фабрики подрали – мы молчали. Жидовку вчерась заели – молчали. Але ж сердюковскую бабу схарчить, пущай и трошки гулящую, та порядную… – Он гневно взмахнул треухом. – Шо ж то таке робыться, когда людёв волкам да медведя́м в пасть кидают!
– Никто вас не кидал, люди! – рявкнул губернатор. Рев у него был не хуже медвежьего, Предок Велес одарил Ивана Николаевича поистине драконьей глоткой. – Ведется следствие! Господин Меркулов по поручению самого государя специально прибыл из Петербурга… – Губернатор начал поворачиваться к Меркулову…
Застрявший в дверях полицмейстер вдруг скакнул вперед, оказавшись впереди не только Меркулова, но и губернатора, и заорал, надсаживая горло:
– Провели уже! Расследование! Без всяких из Петербурга! И ежели б вы сюда не заявились… Бунтовщики! Мерзавцы! – Выпяченной до предела грудью он толкал мужика в треухе, заставляя того пятиться. – То знали бы! Что! Хорунжий! Потапенко-младший! Уже арестован! За убийство!
Последние слова потонули в реве толпы.
– Что он несет! – не хуже оборотня взвыл Меркулов. – Кровь свежая, эту женщину, Сердюкову, убили только что! Это никак не мог быть хорунжий, он был тут, с нами!
– Но это вовсе не значит, что он не убивал швею, – ответили ему негромко и спокойно. Рядом стоял Лаппо-Данилевский. – А эту женщину мог убить кто-то другой. В городе полно оборотней.
