Гнедой начал засекаться. Митя гнал несчастного вперед, безжалостно, будто под ним был не живой конь, а автоматон. Его вел за собой темный флер смерти. Смерти страшной, смерти мучительной, смерти, полной страданий и отчаянной борьбы. Рыжая любвеобильная внучка бабушки-кошки ничего не могла противопоставить своему убийце, но и просто так она не сдалась. Отбивалась от нависшей над ней жаркой пасти, пытаясь впиться в нос, в глаза, цеплялась за жизнь жалкими каплями оборотнической Силы, угасающим разумом, немалой волей и желанием жить. Настолько страстным, что темный, алчущий мести дух вылетел как пробка из бутылки, оставив растерзанное тело на руках Сердюкова и даже не оглянувшись. И теперь несся впереди, не слышимый и не видимый ни для кого, кроме загоняющего коня Мити.
Фрррр! Дух пронесся по улице, то вдруг собираясь в пухлую женскую фигуру с грозно вьющимися по ветру волосами, то растекаясь в грязно-черное облако, пронизанное кровавыми сполохами. Свернул в проулок. Пролетел площадь, едва краем не зацепив новехонькую городскую синагогу. Стал бледнее… Еще дома, улицы, проулки… Мстительный дух просвистел впритирку к церковной ограде и полетел дальше, с каждым мгновением теряя краски и очертания. Волочащийся за ним темный шлейф с каждым мгновением развеивался. Вот Митя видел его совершенно отчетливо… Слабее… Еще слабее… Темной дымкой…
Митя не слышал криков разбегающихся с его пути прохожих, не замечал, как конь пронесся мимо халуп на окраине. Вслед за слабеньким серым туманом он вырвался из города и помчал над Днепром, гоня коня над самой кромкой берега и неотрывно вглядываясь в растворяющийся на фоне ярко-синего августовского неба женский силуэт.
Порыв пахнущего землей и кровью ветра, отчаянно-ледяного в жаре лета и скачки, хлестнул его по лицу, плачущий женский голос шепнул: «Отомсти!» И последние клочья прозрачной-серой дымки растаяли в жарком мареве.
– Как?! – натягивая поводья, заорал Митя. Загнанный конь под ним захрипел, забился и встал, тяжело поводя боками и роняя хлопья пены. – Как, если я не чую убийц, только убитых!
– Потому что ты сам не убийца, – проскрипело над ухом.
Митя стремительно повернулся в седле… Мара сидела на крупе коня, как галка на заборе, цепляясь когтями и растопырив черные крылья для равновесия. Рыжие волосы сосульками свисали вдоль пергаментно-бледного лица, скалились острые, как шилья, клычки, а между ними мелькал тонкий черный язык.
– Где он? – процедил Митя.
– Кто? – насмешливо оскалилась мара.
– Медведь! Урусов… Тот, кто убил Сердюкову! Где… он? – Нож из-под манжеты скользнул в ладонь, и посеребренное лезвие прижалось к тощей жилистой шее мары.
– Я вообще-то и так неживая. – Мара скосила залитый сплошной чернотой глаз на сверкающий под солнцем клинок.
– Ты – не-мертвая, – зло оскалился Митя. – Но это можно исправить. – Он плотнее прижал клинок, почти с удовольствием видя, как кожа мары начинает дымиться от прикосновения серебра.
– Думаешь, я против? – Мара подалась вперед так стремительно, что он едва успел отдернуть нож от ее шеи. И тут же расхохоталась ему в лицо, обдавая запахом гнили.
– Тогда… – Митя вдруг улыбнулся совершенно безумно и почти шепотом добавил: – Тогда мертвым стану я. – И он повернул нож острием к себе.
– Эй, ты что придумал – самого себя в заложники брать? – заорала мара, вцепляясь в его локоть когтистыми пальцами. – Ты убить должен, а не умирать!
– Тогда найди – кого! – гаркнул Митя, сгребая мару в охапку и подбрасывая в воздух, как охотничьего сокола.
– Ты мне еще «фас» скомандуй, ушлепок недоделанный! – заверещала мара, лихорадочно молотя крыльями в воздухе, и ринулась вперед.
Митя на миг замешкался, пытаясь представить, как это: недоделанный ушлепок? Недошлепнутый? Тряхнул головой, подхватил поводья и погнал жалобно застонавшего коня вдогонку за марой.
Мара растворялась на фоне яркого солнца – ее крылатая тень неслась по дороге, то исчезая под копытами коня, то обгоняя Митю в его безумной скачке. Конь хрипел, напрочь отбитый Митин зад даже не болел, полностью потеряв чувствительность, деревья вдоль вихляющей тропы слились в сплошные зеленые полосы…
В грохоте копыт Митя ворвался на широкую улицу. Пляшущий под копытами крылатый силуэт расплылся черным пятном, будто мара нырнула в воздухе, пройдясь над самой его головой, – и исчез, как и не было! С гневным воплем Митя рванул поводья, заставляя несчастного коня встать на дыбы. Конь заржал, копыта ударили в мостовую… И Митя отчаянно закрутил головой, высматривая пропавшую мару.
– Эй, ты где?! – заорал он, запрокидывая голову. Пылающее солнце заставило зажмуриться, вышибая слезы из глаз, Митя судорожно заморгал…
– Туточки я! – раздался молодой удивленный голос. – Чи то меня паныч кликал?
