Сквозь плавающие перед глазами цветные пятна он с трудом различил конопатую девичью физиономию, глядящую на него поверх обсаженного пестрыми мальвами палисадника. Растерянно огляделся – тяжело поводя боками, конь стоял посреди улочки с ухоженными, чистыми хатами, с палисадниками по обеим сторонам. Чуть дальше даже проглядывали острые крыши небольшого особнячка. Мары нигде не было видно.
– Где-е? – почти заорал Митя. Куда проклятая тварь его завела? – Крылья повыдергиваю, тварь!
– Так… нема у меня крыл-то, панычу, – пробормотала глядящая на него поверх палисадника девушка и начала пятиться, точно боясь повернуться к нему спиной.
Митя шумно выдохнул. Так… Мары нет, то ли испугалась, что увидят, то ли… довела его до места. Значит… Надо немедленно взять себя в руки и перестать пугать местных! Он провел ладонью, приглаживая волосы, – на миг ему показалось, что вместо теплой кожи под пальцами была лишь гладкая кость, но тут же встряхнулся – что за глупости!
– Милая барышня… – перегнувшись из седла, он попытался улыбнуться девушке.
Та замерла сусликом, только глядела на него с ужасом, будто… на нее чудище оскалилось.
Да что он за светский человек, если не сумеет обаять деревенскую деваху?
– Простите великодушно, – мягко-мягко, осторожно-осторожно, будто уговаривая испуганную зверушку, начал он, – я спрашивал всего лишь, где это я? Нездешний, знаете ли, вот, заблудился. – И теперь улыбку, ту самую, мальчишески-беззаботную и слегка неловкую, а главное, совершенно безопасную. – Да еще конь понес – еле удержал!
Губернаторский гнедой под ним шумно выдохнул.
– Так… на Лоцманке ж, пане… – Голос девчонки все еще дрожал, но хоть сбежать не пыталась.
– На Лоц…
На Лоцманке! Той самой, куда они ехали с Зинаидой, когда на них накинулась бешеная паротелега! И может быть, не только потому, что они видели Урусова у Лаппо-Данилевского вместе.
– Знаменитое место! – изо всех сил продолжая улыбаться, воскликнул Митя. – Это ведь тут двое Кровных Данычей проживают?
– Туточки! – Девчонка наконец расслабилась. – Токмо панов Данычей зараз нема, они до Днепра поихалы, воду пидниматы: купцовый корабель идеть!
Проклятье, Данычей он бы уговорил помочь, сослался бы на тетушку… Спокойнее, только спокойнее!
– Не повезло мне! – Митя отчаянно огляделся. Вдоль улицы тянулись высокие глухие заборы, то и дело перемежаясь изгородями – тоже высокими, обсаженными кустами, утопающими в зарослях подсолнечника… Даже с седла ничего не видать! – А скажите, милая барышня, не видели ли вы тут…
Чего не видела – медведя? Если он прав, если убивал не оборотень, а настоящий медведь, то… мчаться так быстро, что на коне не догонишь, на собственных лапах тот бы не смог. Значит, повозка, закрытая, чтоб медведя не увидели, да и командующий медведем Урусов наверняка не хотел быть замеченным…
– Фургон или телегу… или даже паротелегу…
– Не-а, не бачила, паныч, – покачала головой девчонка.
Врет? Или вправду…
– Чтоб такие прелестные глазки – и ничего не заметили! – попытался польстить он. Она должна знать, должна, потому что иначе… несправедливо! Он почти обо всем догадался, все бросил, помчался по следу – и что, проедется рысцой по деревне и вернется обратно?
Лесть как-то не удалась – теряет он хватку в здешней провинции!
– Кажу ж, не бачила! – Девчонка снова глядела с опаской и пятилась.
Сердце бухнуло в груди – тяжело и гулко. Кровь яростно ударила в виски, перед глазами поплыл темный морок… А ведь если… Если сейчас просто полоснуть эту девку по горлу ножом – столб крови, глухой хрип, и… он почует! Наверняка почует убийцу, догонит, скрутит, и сколько еще останутся живы, и…
Он почувствовал рукоять ножа, покорно скользнувшую в мокрую от пота ладонь, и полоснул. По пальцам. Себя. Отрезвляя болью от кровавого тумана.
Девка глухо ахнула и метнулась в дом. С грохотом захлопнулась тяжелая дверь, лязгнул засов, изнутри что-то загрохотало – не иначе как баррикадировалась от сумасшедшего на загнанном коне…
Позади звучно откашлялись. Митя повернулся в седле, зажимая платком порезанные пальцы. Рядом с конем стояла старая бабка – по виду типичная татарка: чернявая, жилистая, скуластая…
– Хэерле кон, херметле ханым![22] – невольно пробормотал Митя – отец когда-то научил.
– Не розумию, що ты там болбочешь! – прошамкала карга. – Не росский, мабуть? Басурманин?
– Из Петербурга, – растерянно ответил он.
– Басурманин, – немедленно заключила бабка. – Понаихалы тут… Слышь, басурманин! У мэнэ ось глазюки аж нияк не «прэлэстные», а зовсим косые та подслеповатые, – она ткнула сухим пальцем в морщинистое веко, – та басурманскую таратайку я бачила!
– Где? – подался вперед Митя, на что бабка только молча выставила руку ладонью вверх.
Он некоторое время непонимающе смотрел на эту ладонь, потом тяжко вздохнул… Лениво шевельнулась мысль, что вот бабку-то можно бы и убить, но пальцы болели, ярость не вскипала, а пилить тощую жилистую шею ножом… Митя передернул плечами. Бабка шустро цапнула протянутый ей рубль. Этот город обходится ему дороже Петербурга!
