Митя тихонько вздохнул: он вчера так сопротивлялся порыву убить тетушку. А ведь кровные инстинкты – они самые здоровые.
– Сестра, ты меня несколько… ошеломила. – Голос отца прозвучал после долгой паузы. – Митьку – в юнкера? Полтавские? Да ему Белозерские Кадетский корпус предлагали – отказался наотрез.
– Вот! О чем я и говорю! – с торжеством выдохнула тетушка. – Отказал благодетелям своим, которые ради него же стараются, неблагодарный мальчишка! Не то что Ниночка моя: малость любая, подарок самый скромный – хоть кружевце, хоть ленточка, а она уже рассиялась как солнышко, ручками своими обняла… такая лапушка!
Однако… Митя уставился на закрытую дверь недоуменно: там, в столовой, тетушка нахваливала дочь… будто на ярмарке продать хотела! Или… обменять? А на что? Точнее… на кого? Занятно…
– Ну ничего… В училище Дмитрия порядку научат! И как старших слушаться, и…
– Людмила! – перебил отец. – Двух месяцев не прошло, как я чуть не потерял своего единственного ребенка! И сейчас я счастлив, что он жив, здоров и со мной, и не собираюсь отсылать его в какое-то… полтавское училище!
Митя часто-часто заморгал – пыль в глаза попала, да-да, пыль! И на завтрак гадость, и убрано плохо…
– Вот и худо, что единственного! Если бы не Дмитрий, ты бы, глядишь, женился снова. Помню я, как в Ярославле он к тебе прилип что банный лист – ни на минуту не отходил и на барышень зыркал, ровно волчонок. Племяннице городского головы, между прочим, что-то такое сказал – она вон выскочила, и больше к нам ни ногой!
«Ничего я ей не говорил, – самодовольно жмурясь, припомнил Митя. – Показал только. Мышку. Мертвую мышку. С крохотным пестрым флажком в лапке, марширующую на волане розовой муслиновой юбки».
Он знал, конечно, что бескровный и по всем природным законам не способен даже комара сделать не-живым. Мертвым – сколько угодно, а вот не-живым – нет! Но в двенадцать лет между тем, о чем ты знаешь, и тем, что в самом деле осознаешь, – «дистанция огромного размера»[9]. А та племянница, с ее томными вздохами, от которых вставали дыбом рюшки на обширной груди, и коровьими взглядами в сторону отца, привела его в такую ярость, что… мышка случилась как-то сама собой! Первая созданная им стервь, она же и последняя: едва вернулись в Петербург, дядюшка Белозерский сразу узнал про мышку, стоило ему на Митю посмотреть (ну не племянница же головы ему рассказала!). Тут же вокруг началась суета, Митю отпросили в гости к Белозерским у слегка удивленного нервозностью шурина отца.
И состоялся разговор, секретный, долгий и обстоятельный, все как дядюшка любит. Насчет Митиной судьбы – «Ты для этого рожден! Великая честь, мальчик мой!» – и Той, что приложила к этой самой судьбе свою бледную руку… И что Митя должен сделать, чтоб судьба снизошла на него во всей, как сказал дядюшка, «силе и славе».
Даже сейчас забавно вспомнить искреннее его ошеломление, когда Митя высказался, как старый вахмистр у отца в участке, где он видел эту самую судьбу и всех к ней причастных, включая бедную дохлую мышку. Нет, вовсе не в гробу!
Дядюшку тогда чуть не разорвало от противоречивых чувств: желания приказать и заставить и понимания, что силком не выйдет, только хуже сделает. Сдержался, даже обещал никому не рассказывать, даже отцу, даже бабушке-княгине… взамен на обещание в каждый приезд учиться вместе с кузенами, на случай, если Митя передумает.
Сам Митя был уверен, что никогда! И ведь три года держался, пока не попался на Бабайко и его мертвецах. Если рассудить – снова из-за отца!
– Это та барышня в розовом, что смотрела на меня как на тушу в мясной лавке? – после нового молчания прозвучало из-за двери. – Выходит, я Митьке жизнью обязан? Спокойной…
«Собственно жизнью тоже, – усмехнулся Митя. – Но все равно приятно, когда тебя ценят!»
– Что ты говоришь, брат! Девушка молодая, красивая, здоровая… И приданое отличное!
– Неужели я привел бы в дом купчиху после кровной княжны Белозерской?
– Я… ее видела только на свадьбе. Твою жену. Помню, что она была весьма некрасива, – промямлила тетушка.
Потеряли. Обыватели потеряли Страх Предков. Полицмейстер позволяет себе непочтительно высказываться в адрес кровного Урусова. Ярославская мещанка обсуждает внешность Кровной княжны. Да услышь это покойная матушка… самое меньшее, распылила бы на тетушке платье. Прахом. И это был бы весьма милосердный приговор, исключительно по причине родства Людмилы Валерьяновны с отцом!
– У Рогнеды были восхитительные формы – кому, как не мне, знать, ведь я был ее мужем, – вдруг негромко сказал отец. – А еще ум, достоинство и воспитание… – тоскливо добавил он.
А ведь Митя уже слышал в отцовском голосе эту тоску. Тогда. Давно. Когда они остались вдвоем. Слышал, а потом… забыл. Митя порадовался, что стоит у Ингвара за спиной. Не хватало, чтоб тот видел, как он шмыгает носом, будто провинциальная барышня над сентиментальным романом!
