– Так что надеюсь, сестра, ты не будешь сватать мне никаких барышень с приданым. Я, знаешь ли, честолюбив и намерен оставаться не только дворянином в чинах, но и свойственником кровных Белозерских. – В голосе отца прозвучала отчетливая насмешка. – И прошу впредь быть… аккуратнее в своих высказываниях о нашей Кровной Родне. Особенно в доме губернатора.
– А-а… что я буду делать в доме губернатора? – растерялась тетушка.
– Ох, Людмила, спроси еще, что губернатор с супругой будут делать в этом доме! – развеселился отец. – Завтра я представляюсь его превосходительству, так сказать, по служебной линии. Затем нас пригласят с личным визитом в резиденцию…
– Откуда ты знаешь? – Голос тетушки стал ломким, Митя даже представил, как она комкает салфетку.
– Потому что так принято! Я вдовец, и единственная дама, которая может меня сопровождать, – это ты! А еще прием надо будет устроить. Даже два – для сослуживцев и для губернского общества. Ты ведь ездила в Москву, чтоб нашить туалетов?
– Я… Да… Нет! Мы подумали… посоветовались… Москва – это ведь дорого! Ты и так приютил нас с Ниночкой… Я так и сказала Ниночке – дядюшка Аркадий – наш спаситель и благодетель, мы не должны вводить его… то есть тебя… в лишние расходы. Довольно, что Дмитрий разоряет тебя своими непомерными желаниями, нам же следует быть экономными! Вот и сшили у ярославской портнихи… платья… два… шерстяное и маркизетовое… Лета тут, говорят, жаркие…
– С кем посоветовались?
– С матушкой Ефимией, попадьей… С Агафьей Спиридоновной… Покойного супруга моего кузиной…
В столовой воцарилось долгое молчание, наконец отец вздохнул устало:
– Людмила, я вовсе не настаиваю, чтоб ты экономила на нарядах. Мне казалось, денег я выслал достаточно. Впрочем, как угодно! Двумя платьями ты все равно обойтись не сможешь, так что придется недостающие туалеты шить здесь. С московским гардеробом у тебя среди местных дам сразу явилась бы определенная репутация. А если шить здесь, начнут любопытствовать: почему это ты гардероб с собой не привезла, да и был ли он у тебя ранее… – Голос отца становился все тише, тише, сбился вовсе на бормотание, а потом последовал чуть не вопль: – Чужие Предки! Митька!
– Что еще натворил этот мальчишка? – неприязненно ответила тетушка.
«В очередной раз оказался прав!» – весело подумал Митя, прикусывая костяшки пальцев, чтоб не захохотать и не обнаружить себя. Как хотите, дамы и господа, но когда отец повторяет твои же слова, да еще столь доказательно и развернуто, – это смешно! Трясясь от сдерживаемого хохота, Митя мотнул головой, молча показывая Ингвару на выход, и, прежде чем тот по своему обыкновению начал возражать, решительно повлек его прочь от двери.
– Куда это вы собрались? – со взрослой строгостью спросил тоненький детский голосочек. Во всяком случае, его обладательница была уверена, что строга и даже грозна.
Уже схватившийся за дверную ручку Митя – скоро визиты начнутся, а швейцара в доме нет, неловко может выйти – обернулся.
На парадной лестнице возвышалась кузина Ниночка. Возвышалась бы, будь в самой Ниночке больше росту. А пока над перилами возвышался торчащий на макушке бант цвета недавно прикупленного Свенельдом Карловичем призового поросенка. В гневе.
– У маменьки вы разрешения спросили? – грозно вопросила Ниночка. И – Митя даже заморгал часто, не вполне веря собственным глазам, – на манер базарной торговки уперла кулачки в тощие бока!
Так… Спокойствие и невозмутимость, спокойствие и… Убить ребенка – очень, очень дурной тон! Даже плохо воспитанного…
– Доброе утро, Ниночка! – Митя поклонился, как кланялся бы кровной княжне (Трубецкой, к примеру!). Подумал – и легонько пнул Ингвара по ноге. Ниночку к гостям не выпустят – не по возрасту, а Ингвара придется воспитывать сразу, не то позора не оберешься!
– А… Что вы… Ох! Доброе утро, фройляйн… Меркулова! – спохватился Ингвар и тоже неловко поклонился.
Уж лучше б молчал!
– Фомина… – сквозь зубы процедил Митя.
– Фомина, – покорно повторил Ингвар. – Простите…
– Ниночка? – Митя перевел на девочку вопросительный взгляд. – Где книксен? Где «Доброе утро, кузен, доброе утро, Ингвар, как вам спалось?»
– Ты… меня ругаешь? – Глаза у Ниночки от изумления стали большие и круглые.
«Хотя цвет красивый – синие такие, – мельком подумал Митя. – Может, даже миленькой вырастет… Если я ее сейчас не убью». В висках неторопливо и вкрадчиво нарастал стук крови, по телу разливался жар, а руки начали подрагивать…
– Но ты не можешь! Я – хорошая девочка, это ты – гадкий мальчишка! Мама все про тебя дяде расскажет, и он тебе знаешь как задаст! Знаешь, кто у меня дядя?
– Догадываюсь… Мой папа́?
Девчонка замерла с открытым ртом, а потом взвыла паровозною сиреной:
– Маменька-а-а! – и ринулась к столовой.
– Заодно передай, что мы позавтракаем в городе! – крикнул ей вслед Митя и тут же вздохнул. – Ну вот, опять же не передаст, как вчера с ужином. Идемте, Ингвар. Чувствую, если мы сами о себе не позаботимся, так голодными и останемся. – Митя распахнул дверь.
