– А батюшку вашего… полицейского… беспокоить мы ить не будем? – Оказавшаяся вдруг совсем близко госпожа Сердюкова дохнула на Митю запахом сдобы и ноготком поскребла обшлаг его сюртука. – Навищо такого поважного человека от делов отвлекать, верно, паныч?
– Э-э… наверно… то есть верно. – Митя попятился, чуть не усевшись на Ингвара. – Как же не навестить женщину столь выдающихся достоинств… как только хвост отращу, так и сразу… – Он наконец вывернулся из-под навалившейся на него лавочницы и отскочил подальше.
– Ось и ладушки! – Старшина одобрительно хлопнул Митю по плечу. – Бачишь, Сердюков, ты паныча ледве не стрелил…
– Вообще-то это меня чуть не пристрелили, – поднимаясь, пробурчал Ингвар.
– Ну хотите, вы идите к госпоже Сердюковой чай пить, – щедро предложил Митя.
– Нет уж, спасибо. – Ингвар принялся отряхивать штаны. – У меня, знаете ли тоже… хвост не дорос.
– Та паныч добрый, паныч на тебя заявлять не станет, и на каторгу ты не пойдешь, – тем временем вещал старшина. – Только, ось, стрелялку свою мне отдашь… – Михал Михалыч легко изъял из рук Сердюкова паробеллум и сунул себе за пояс. – Та мы з панычами и пошли! Верно ж, панычи? – Он кивнул Ингвару с Митей, подхватил за шкирку все еще изображавшего обморочного волка и двинулся прочь. – Счастливо оставаться!
– А этот, значится, снова безнаказанный останется? – провожая взглядом безвольно волочащиеся по мостовой волчьи лапы, выдохнул лавочник. – Да шоб вас, оборотней треклятых, парша побила, жизни честным людям через вас нет! А ты в дом пошла, кошка гулящая, с тобой после поговорим!
– Ой, яки ж вы, Никанор Иванович, нервические! Оченно мне надобно с вами разговаривать! – фыркнула рыжая и, царственным жестом перекинув край простыни через плечо, гордой походкой удалилась в дом.
– Вы, панычи, извиняйте, так уж вышло… – Лавочник поклонился сперва Мите, потом Ингвару. – Не извольте сумлеваться, за Сердюковым не заржавеет.
– Ничего-ничего… Честь имею! – Митя приподнял шляпу.
Рыжая внучка бабушки-кошки снова явилась в окне второго этажа и, навалясь на подоконник немалой грудью, томно вздохнула – так что аж простынь дыбом встала! Митя выронил шляпу, господин Сердюков обернулся…
С пронзительным воплем:
– Чтоб ей второй раз сдохнуть, бабке твоей, за что мне такое наказание! А ну, пошла от окна! – Сердюков кинулся в дом, а Митя убрал ногу с посеребренного ножа на мостовой, присел на корточки и подхватил его вместе со шляпой.
Вмешиваться было глупо. Он и сам не понимал, что на него нашло: ну, выстрелил бы Сердюков, глядишь бы, не попал, а и попал, Мите что за печаль? Оборотень – в мертвецкой, Сердюков – на каторге, дело закрыто. Нет, сунулся со своим ножом, повезло, что все-таки никого не убил…
С небес донесся недовольный скрипучий возглас. В небесах парил похожий на крест силуэт с распахнутыми крыльями. Может быть, орел, конечно, а может… Он показал небесам язык. Сверху снова раздался скрежет, силуэт нырнул, и в Митю швырнули вороной!
Свернутая чуть ли не в комок птица стукнула его по макушке, скатилась по спине, шлепнулась на мостовую, дернула когтистыми лапами… Поднялась и, выписывая кренделя, заковыляла прочь, то и дело возмущенно каркая.
– Урусов поблизости, чи шо? – Старшина настороженно огляделся. Никого не увидел и поторопил: – Пишлы, хлопцы, звидси, нечего нам тут…
Митя пошел: и впрямь нечего им делать под взглядами любопытных соседей, высунувшихся из окон так, что вот-вот бурный соседопад начнется. Мало участников скандала – вся мостовая будет устлана местными жителями. Зато, если повезет, за бурными событиями утра никто и не вспомнит прилетевший невесть откуда ма-аленький ножик.
– Наверное, я… должен вас… поблагодарить? – В голосе Ингвара звучали глубочайшие, просто необоримые сомнения. – Если бы вы… не швырнули меня на мостовую… – Теперь в голосе отчетливо мелькнула обида. – …Меня бы подстрелить… могли… Наверное…
– Должны, – легко согласился Митя. – Но если не хочется, можете не благодарить. Я вот никогда не делаю того, что мне не хочется.
«Вот бы это было и в самом деле правдой!» – тоскливо подумал он.
– Скажите-ка мне лучше вот что… – Он покосился на вышагивающего впереди старшину и понизил голос почти до шепота: – Много ли оборотней среди здешних казаков?
– Так среди порубежников… почти все! – с легким недоумением откликнулся Ингвар. – Ульвсерки по большей части, волки то есть… Еще коты дикие… Ну а Михал Михалыч – берсерк. Воин-медведь!
Митя споткнулся, едва не ткнувшись носом в затоптанную мостовую. Михайло Михайлович Потапенко, войсковой казачий старшина. Медведь-оборотень. И трупы, выеденные медведем. Спрятанные в доме. Под замком. Чего никогда не стал бы делать зверь. Зато вполне мог оборотень, чья звериная половина взяла верх… А потом очнулась человечья и попыталась скрыть следы преступления.
Митя как привязанный шагал за Потапенко.
