И побыстрее, пока даже та небольшая сумма, что есть, не разлетелась на пирожные! Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не глядеть на оставленную на столе купюру с сожалением. Всю светскую выучку приложить пришлось, чтоб обронить ее с должной небрежностью. Мелькнула мысль: а многие ли из тех беспечных господ, на которых он глядел издалека в кофейнях Петербурга, так же страдали, расставаясь с деньгами?
– Вы говорили, что в Екатеринославе ничего приличного не сошьют! – процедил Алешка.
Вот же… тварь злопамятная!
– Клянусь, тут же все отдам прислуге, как только прибудет гардероб из столицы! – Митя прижал руку к сердцу.
– Хотелось бы взглянуть! Надеюсь, к началу сезона посылка поспеет? – с деланой озабоченностью спросил Алешка.
– Надеюсь… – выдохнул Митя. Пожалуй, ему срочно нужен тот портной, чьи сюртуки можно выдать хотя бы за берлинские! Тоже ведь столица… А пока… Быстрый шаг в сторону, мгновенно обойдя Алешку, и… Митя оказался так близко от Лидии, что выбившиеся из золотистой косы волоски пощекотали ему нос. Та замерла, почувствовав его рядом, вскинула голубые, как васильки, глаза… Розовые губки тронула чуть смущенная и… довольная улыбка. Лидия потянулась к нему, и…
Митя отвернулся.
– Зинаида, позвольте же вашу руку! А вы, Ингвар, предложите руку Аде… Вы же хотите расспросить, кого она тут учит, если все крестьянские дети остались в деревне?
– Здесь есть рабочие… и большинство из них недавние крестьяне.
– Да-да, Ингвару интересно! – кивнул Митя, кладя руку Ады Ингвару на локоть, прежде чем тот успел сунуться к предмету своего обожания. Если Ингвар сам не понимает, что смешон, таскаясь за Лидией как телок на веревочке, не Мите его учить. Но шествовать с привычной свитой он Лидии не позволит. Месть неверной!
Митя смотрел на дом, и казалось ему, что он уже видел эти полуколонны на фронтоне и вывеску: «Домъ модъ для дамъ и господъ». Только сообразить, где и когда, никак не мог. В одном был уверен: дом этот ему не нравится. При одном взгляде на него начинало мутить и подташнивать и больше всего хотелось попросту повернуться на каблуках да и убраться прочь как можно скорее. А сестрички Шабельские станут глядеть ему вслед и гадать: зачем он с ними напросился? С Алешки станется и вслух спросить. Чего Мите не хотелось даже больше, чем тут оставаться, – это выглядеть дураком, который и сам не знает, чего хочет.
– Вижу, здесь не только для дам! – процедил Митя.
Младший Лаппо-Данилевский ответил ему невозмутимо-холодным взглядом.
Модистка сестричек Шабельских обреталась на самой окраине «чистого» района – прямиком за домом уже торчали трубы пресловутой Фабрики. Но сам дом лоснился от свежей штукатурки. По одну сторону от общего входа была нарисована дама в палевом туалете, по другую – господин в угольно-черном, намекая тем самым, что обшиваться дамы и господа будут отнюдь не вместе, а по отдельности, с соблюдением всех приличий. Впрочем, на белоснежном жилете господина чья-то дерзновенная рука коряво намалевала слово из трех букв, эти самые приличия безжалостно поправ. И еще стрелку вниз пририсовала, чтоб без ошибок.
– Однако… – протянул Митя, мастерски приподнимая одну бровь.
– У фрау Цецилии губернаторское семейство туалеты заказывает! – На щеках у Лидии вспыхнул румянец, она посмотрела на Митю гневно, будто это он изрисовал жилет непристойностями. – Настоящий венский стиль!
– С легким налетом житомирского? – Митя продолжал пристально изучать нарисованного господина. Это давало ему возможность справиться и с тошнотой, и со странными скачками чувств – впервые в жизни ему не хотелось к портному! Совсем! Может, оттого, что жилет нарисованного господина не просто расписан неприличными словами, но еще и по крою безнадежно устарел?
– Некоторые молодые люди мнят себя великими знатоками. – Лидия оскорбленно выпрямилась, и даже лопатки ее под тонким муслином платья изобразили презрение. – Mesdemoiselles, пойдемте! – кивнула она сестрам и величественно вплыла в распахнутую Алешкой дверь.
Громко зазвенел колокольчик над притолокой, на них дохнуло смесью паркетного воска, духов, кожи и распаренной под утюгом шерсти. Митя глубоко, всей грудью вдохнул, чувствуя, как засевшая, точно шип, тревога начинает медленно отступать под напором знакомых и всегда – всегда! – мирных и безопасных запахов. Отступает здесь, в этом царстве вытачек и оторочек.
Девочка-ученица, тощая, будто ее сроду не кормили, и такая же мрачная, сделала неуклюжий книксен, запутавшись в подоле длинного платья, и едва не пошатнулась, когда на руки ей одна за другой падали шляпки сестричек Шабельских.
– Фрау сейчас выйдет, – прошелестела она в венчающий эту пеструю груду Алешкин цилиндр.
– А я пойду, – буркнул Ингвар, прижимая к себе реалистскую фуражку, будто девчонка пыталась отобрать ее силой.
