– Эй! Эй, ты чего? Ты… ты что, в обмороке? – глупо спросил Митя. – Или прикидываешься? – Он потряс девчонку за плечи, голова ее безжизненно болталась. – Очнись, слышишь! – заорал он, роняя Даринку обратно на металическую крышу и бросаясь рядом на колени. – Ты… ты… – Он прижал пальцы к шее, пытаясь нащупать биение жилки, но то ли щупал неправильно, то ли… Что? Умереть-то она не могла? Она же не умерла, правда? Только что его трясло от ненависти к девчонке, которая, несомненно, как-то замешана в этих… очередных мертвецах в городе… и вот она лежит рядом: бледная, неподвижная и… будто неживая. Нет, живая, конечно же живая, он бы понял, если бы она… – Очнись немедленно!
– Ты еще ее потряси – как раз всю душу вытрясешь! – Из-за спины дохнуло холодом, над его плечом протянулась когтистая бледная рука – и мара двумя пальцами зажала девчонке нос.
Мгновение… другое… Сердце в груди у Мити глухо испуганно бухало: тук… тук-тук…
– Аааахааа! – Девчонка распахнула разом глаза и рот, судорожно хватая воздух, и резко села, заехав Мите головой в челюсть. И надсадно, с хрипом закашлялась.
– Не пойду… не пойду… – Поскуливая, как избитый щенок, она размазывала по щекам слезы вместе с пылью и ржавчиной.
Митя медленно поднялся. Огляделся. На крыше они были только вдвоем – мара исчезла. Плюхнулся обратно рядом с девчонкой.
– Потащите в полицию – с крыши кинусь!
– Это должно меня огорчить? – устало хмыкнул Митя, и Даринка почему-то успокоилась.
– Платок… дайте! – всхлипнула она.
Платок. Деревенской девке без платка никак, не рукавом же утираться, право слово… Хмыкнул. И протянул ей платок. Девчонка уткнулась в него носом и замерла. Митя терпеливо ждал, пока рыдания стихнут, а плечи перестанут вздрагивать. Наконец она совсем затихла и покосилась на него поверх платка – мокрые ресницы потемнели до черноты, серые глаза стали неожиданно яркими. И вынырнувший из платка нос – тоже. Ярко-красным.
– Верите, что я никого не убивала? – прошмыгала она.
– Сами посудите… – Он остановился. Подумал. Исправился: – Сама посуди… Только я проводил барышень к модистке… – Очень-очень странной модистке, у которой служит альв, а на задах модной мастерской лавка старьевщика. – И сразу труп. И снова ты. Точь-в-точь как в имении: сперва стерва на полустанке, потом наши убитые попутчики…
– Не ругайтесь, – пробурчала девчонка.
– Стервь – подвид оживших мертвяков, попутчики – люди, едущие с тобой в одном поезде, – с едкой любезностью пояснил Митя. – Хотя они тоже потом превратились в мертвяков, а потом – в стервь…
– Ну хорошо, тогда я была виновата! – выпалила девчонка. – Хотя мне восемь лет было, когда я тех богов оживляла, что я могла понимать! Потом-то я старалась исправить, что могла… – Она зло покосилась на него. – А вы меня ремнем выдрали!
– И явно недостаточно! – отрезал Митя.
– Троих в старом доме медведь задрал, и Фиру тоже, а я что, медведь? – Даринка вопросительно уставилась на него, а Митя – на нее. Молчание длилось, и длилось, и длилось…
– Про троих убитых откуда знаешь? – наконец устало спросил он. – Я тебе не говорил.
Или она невероятно глупа, или… и впрямь ни в чем не виновата.
– Да про них весь город болтает! – фыркнула она. – А вот ты, паныч, не лез бы, а? На что тебе те мертвяки?
Митя и сам себя спрашивал: на что? Но не признаваться же – ей!
– Вот я в имении не хотел лезть – чуть все не полегли: и отец, и я, и…
– Так то в имении! В твоем! А тут город! Большой! Тут каждую неделю кого-то убивают, а бывает, что и по двое-трое-четверо, – и до всех тебе дело есть?
Он ответил девчонке презрительным взглядом: для нее здешнее захолустье, может, и город… Вот в Петербурге и впрямь каждый день убивали… Только раньше он ничего по этому поводу не чувствовал, и мертвых не чуял, и не знал, чего они… хотят.
Засунутая в нужник девушка хотела… справедливости. Сперва справедливости и только потом – покоя, и никак иначе. И вчерашние трое – тоже.
А ведь как, оказывается, хорошо и беззаботно ему жилось, пока он не упокоил мертвецов в имении! Вот не зря он не хотел, не зря, прав был… и что теперь ему с той правоты?
– Я и сейчас бы не стал вмешиваться, – отрезал он. – Если б тебя не увидел!
– Врешь: ничего ты меня не увидел! То есть увидел, конечно, только за мальчишку принял! А все равно погнался!
Митя только плечами пожал: она всерьез надеется, что он просто слезет с крыши и уйдет – после всего?
– Не отвяжешься… – Даринка отряхнула штаны, заправила рубаху, подобрала картуз и, тщательно упихав под него косицу, надвинула козырек на самый лоб. Критически оглядела ноги в одних чулках, тяжко вздохнула…
– Может, найдем сапоги? Как думаешь – не сперли еще, а, паныч?
Поковыляла вдоль края крыши и спрыгнула на ступеньку пожарной лестницы.
Остановилась, держась за край крыши и отклячив тощую, обтянутую мужскими портками попу, и, не глядя на него, словно в пустоту, поинтересовалась:
– Пошли, что ли?
Он молча встал и пошел. И только уже на земле, подбирая валяющийся под самой лестницей сапог, пока Даринка бегала за вторым, неохотно спросил:
– Куда?
