– Со мной, со мной, – рассеянно бросила та, останавливаясь у нар, на которых в забытьи лежал тощенький, мелкий мальчишка. Даринка положила ему ладонь на лоб, а потом стала быстро и умело его ощупывать, отбросив в сторону тряпье и задрав рубашку. Вытащила из-за пазухи плотно скатанный сверток и принялась разворачивать пряно и остро пахнущие пакетики с травами.
– Кипятка принеси, – буркнула бабе, озабоченно поглядывая на больного мальчишку.
Митя почувствовал, что шалеет от всего сразу: от места, от вони, от непонимания…
– Что ты делаешь? – настороженно косясь по сторонам, прошипел он.
– А на что похоже? – ловко перетирая сушеные травы между пальцами, хмыкнула Даринка. Подняла голову, увидела его слегка остекленевший взгляд и вздохнула: – Лечу, не видно, что ли?
– Этой… трухой? – глядя, как она сыплет то одну, то другую травку в глиняный горшок, ошарашенно протянул Митя. – Но… мальчишка же в самом деле болен! – Он опасливо поглядел на пылающие на скулах ребенка багрово-алые пятна и сухие обметанные губы.
– Да что вы говорите? – издевательски промурлыкала Даринка, не прекращая своего занятия.
– Я говорю, что к целителю надо! Или хотя бы заряженной воды купить…
– Та який там целитель, паныч, яка вода – при нашей бедности! – вынырнувшая из-за нар тетка водрузила перед Даринкой котелок с еще пузырящимся кипятком. – Та навить ежели мы по всем баракам гроши соберем – не хватит.
Митя посмотрел на тетку с возмущением. Да полно, женщина ли она вообще? Он был уверен – заболей он, упаси Господь и Велес-Мудрый, и не окажись в их семье денег, упаси Велес-Богатый, его мама убила бы, украла бы, себя продала бы, но без помощи его не оставила бы! А эта…
– А если умрет? – прошипел он, искренне желая причинить тетке боль – чтоб дрогнуло что-то в пустых глазах и равнодушие стекло с покорно-тупой физиономии.
– Значит, так ему Господом суждено и Родом-батюшкой написано, – все так же равнодушно обронила она. – Думаешь, паныч, он первый сиротка, кто тут в бараке помер?
Митя шумно выдохнул – понятно. Мальчишка просто не ее ребенок…
– Или думал, мой он? – Тетка вдруг бросила на него злой и насмешливый взгляд и, растягивая слова, так что они звучали вроде бы почтительно, а на самом деле – издевательски, добавила: – Своих-то я уж давно схоронила, всех пятерых. Кого в холеру, кого свинья заела – робыть пошла, в хате оставила, а свинья и влезла. Одного на пашню с собой взяла, так его пчелы зажалили. Последнего уж как берегла, с рук не спускала, мужика самого в поле отправляла – а тут сушь, он и не поспел хлеб прибрать, весь урожай погорел на жаре. Из того, что было, подати заплатили, зимой кусочками у соседей пробавлялись, а как и у них хлеб кончился, так и помер меньшой мой, касатик, а следом и мужик. Хозяйство за долги ушло, я сюда и перебралась, на фабрику, – коль за ними не померла, жить на что-то надо.
– Давать будешь с утра и вечером, весь день поить, мокрой тряпкой обтирать, – грубо прервала ее девчонка. Залила травы кипятком и принялась над ним шептать. Митя глядел на нее недоверчиво, зато баба замерла в благоговейном молчании, не столько слушая, сколько вбирая всем телом этот быстрый неразборчивый шепот, и на лице ее расплывалась важность и торжественность, словно она приобщалась к неким тайнам. И когда вроде бы уже успокоившаяся вода в горшке вдруг вскипела снова – Митя вздрогнул, а баба лишь удовлетворенно перекрестилась, словно только этого и ждала.
– Если сегодня-завтра продержится, может, и на поправку пойдет, – вытирая крупные капли пота с собственного лба, буркнула Даринка и поглядела на мальчишку с некоторым сомнением.
– Не извольте беспокоиться, панночка-ведьма, досмотрим в лучшем виде, – с готовностью кивнула тетка, и Митя был почему-то уверен, что она не врет. – Еще у Федьки рука… Федь, подь сюды!
Из глубин барака немедленно выбрался паренек постарше – ровесник самой ведьмочке. От его обмотанной грязным тряпьем руки отвратительно разило.
– Он прядильную машину чистил, ему мизинец и оторвало, – деловито доложила баба, пока девчонка разматывала вонючие тряпки.
– Мизинец – то ерунда! – неожиданно гулким баском откликнулся парень. – И без мизинца люди живут. Зато за нонешний месяц цельный рупь заплатили! – похвастался он.
– Из новеньких он у нас, усього три месяца как робыть, пока только за одежу рассчитался. Одежа-то на фабрике не простая: рубаха шелковая должна быть, чтоб якщо в машину край зажует, так выскользнул, – словоохотливо пояснила Мите тетка. – В наступнем, глядишь, и все три рубли, как положено, отдадут, якщо не оштрафуют.
«И если доживет», – мысленно добавил Митя: рука, показавшаяся из-под тряпок, была малинового цвета и раздутая, будто ее воздухом накачали. От пальцев девчонки на ней оставались яркие светлые пятна, а парень при каждом прикосновении сжимался, закусывая губу до крови, а на лбу его проступали крупные капли пота.
