– Так… занятые все… – Та неожиданно растерялась. – Я туточки, старухи куховарят… О! Леська! А ну, вставай! Досыть уже валяться, мов барыня. Проводишь паныча да сольешь, авось не переломишься. – И, наклонившись над одной из коек, тетка в один мах разворошила наваленную на ней груду тряпья. Посыпались какие-то лохмотья, и…
На вывалившуюся из этой кучи худосочную девку в одной нижней рубахе Митя не смотрел. Остановившимся взглядом он уставился на свисающий из-под тряпья лоскут… Сперва ему даже показалось, что с нар течет кровь. Один удар сердца – и он сообразил: ткань! Шерсть густого винного цвета!
Еще удар сердца – метнувшаяся к нарам девчонка торопливо запихала свесившийся тканный «хвост» обратно под тряпье и заозиралась – не видел ли кто. И только потом вытащила из тряпья застиранную кофту и драную юбку.
Но было уже поздно – Митя вспомнил, где уже видел точно такой же отрез, только тогда по нему и впрямь растекались пятна крови. В доме с загрызенной троицей!
Митя неслышно выдохнул и покосился на Даринку – та лишь едва заметно прикрыла в ответ глаза. Тем временем девка, все так же настороженно зыркая по сторонам, оправила юбку, застегнула кофту и, буркнув: «Идешь, панычу, чи як?» – побрела к выходу.
Острые лопатки девчонки двигались под ветхой кофтенкой, пару раз она даже передернулась, будто чувствовала буравящий Митин взгляд. Ничего-ничего, вот сейчас они завернут за барак, подальше от провожающих их любопытными взглядами стряпух, и вот тут-то он ее спросит! А что, кстати, спросит? «Видела убийцу?» Девка наверняка сделает вид, что не понимает, необразованные сословия боятся полицию. А образованные – презирают. Надо издалека зайти… Ладно, сообразит, лишь бы у того колодца никого не было.
Они обогнули барак, Митя увидел колодец и встал как вкопанный. Преследуют его нужники, что ли?
Этот был многоместный. Когда-то на нем, должно быть, были двери, но потом, видать, отправились в очаг на растопку, и теперь проемы зияли бесстыдной пустотой. В них с жужжанием роились мухи… и орлами… орлицами восседали над дырками две молодухи – отмахиваясь лопухами и лениво переговариваясь друг с другом. Появление Леськи и Мити их ничуть не встревожило, они только уставились на него с любопытством, не переставая тужиться.
Даже не оглянувшись, Леська промаршировала к колодцу, завертела ручку…
– Ну чего, паныч, встал? Ходь сюды, на руки полью! – Она с натугой приподняла полное ведро.
Оскальзываясь на размокшей грязной земле, Митя шагнул к ней.
– Не тушуйся, паныч, мы не глядим! – насмешливо крикнули из нужника.
Митя почувствовал, как щекам становится горячо, и торопливо наклонился к ведру, чтоб скрыть вспыхнувшее лицо. На руки плеснуло ледяной водой, но холод не остудил разгорающейся внутри ярости. Как он дошел до такого, что какие-то грязные бабы из нужника орут ему гнусные советы? Сам виноват, нечего шляться там, где ни один порядочный человек в жизни не появится! А если он еще и ничего не узнает… придется убить девку, чтоб хоть не зря сходил. Митя почувствовал, как его губы кривятся, и торопливо плеснул себе в лицо из ведра, будто торопясь смыть пугающую усмешку. Его отражение в заколыхавшейся воде раскололось, став вдруг невероятно жутким: будто оскаленный череп пялится из ведра черными провалами глаз!
– Давай швидше, паныч, ведерко тяжеленькое! – пробурчала над головой девка.
Жар прокатился по всему телу, а от опущенных в ведро рук вдруг потянулись длинные черные, будто дымные, ленты.
– Сама-то кровь легко отмыла? – пророкотал Митя – собственный голос звучал странно, утробно.
– Яку… кровь? – Ведро в руках у Леськи дрогнуло.
– А которая на шерстяном отрезе! – рявкнул Митя, поднимая голову от враз почерневшей воды.
Мгновение он смотрел снизу вверх, видя, как Леськину физиономию заливает мертвенная бледность, – на ее фоне ярко проступили бесчисленные веснушки. Глаза девчонки распахнулись широко-широко, а потом она пронзительно завизжала:
– То не тот отрез, паныч, не виноватая я ни в чем! – Она швырнула ведро ему под ноги и рванулась бежать.
Мгновенным броском Митя метнулся вперед, успев ухватить девку за подол. Леська судорожно взмахнула руками и рухнула наземь.
– Эй, паныч! Ты шо с Леськой робышь? А ну, пусти! – заорали сзади, и на него налетели выскочившие из нужного сарая молодухи. Бегущая впереди простоволосая баба вытянула скрюченные пальцы, кажется намереваясь вцепиться Мите ногтями в глаза. Нож привычно скользнул ему в руку. Фигура мчащейся к нему бабы вдруг выцвела, превратившись в закрашенный серым карандашом силуэт, и только в глубине этого серого пятна, оглушая Митю своим стуком, быстро и яростно билось живое, ярко-алое сердце. Ударишь – не промахнешься… не промахнешься… ударишь… Митя почувствовал, как рука с ножом поднимается сама собой… Перед глазами потемнело, а на губах стало солоно-солоно, точно на них уже брызнула алая кровь…
Бегущая впереди девка пронзительно, совсем как Леська, завизжала и кинулась в сторону.
– А ну, стоять всем!
