– Не за тем – это зачем? – подозрительно спросил Митя.
– Ну… это… – Леська шморгнула носом и вдруг решительно выпалила: – Не скажу!
– Прокляну! – угрожающе прищурилась Даринка и тут же накинулась на Митю: – Паныч, тебе сведения нужны? Так чего я их из нее тащить должна? Со мной ты посмелее был!
Может быть, потому, что тогда ему еще не хотелось чуть что – сразу убивать? Но не объяснять же это наглой девчонке!
– Говори как есть, – устало бросил он Леське.
– А вы меня того… не заарестуете? – опасливо покосилась она.
– Не знаю, – раздраженно передернул плечами Митя. – Но если будешь молчать, я тебя убью.
Проклятое желание и впрямь начало накатывать.
– И ничего ему за то не будет, он же Мораныч! – влезла Даринка. – Ежели они кого убили, значит, так надо, и все дела!
– По закону? – Леська уставилась на Митю, испуганно приоткрыв рот.
– По закону, – подтвердил Митя. Чистая правда ведь! А что он сам не Мораныч, сейчас объяснять не ко времени.
– Дык я-то что, я ничего, то Марьянка отрез с фабрики сперла, а я тут вовсе и ни при чем, за что меня убивать-то…
– Цыц! Какой отрез?
– На юбку. Красненький… Гарный… Марьянка его себе под юбку – старую! – засунула и с фабрики вынесла.
– А, шопен-филер… – протянул наконец разобравшийся Митя.
На него поглядели вопросительно.
– Воровка, которая добычу под юбкой прячет, на специальных веревочках таких! – пояснил Митя.
– Марьянка – не воровка! – насупилась Леська. – Это хозяева фабрики – жадюги! Сколько они нам платят – пожрать кажинный день и то недостанет, а одеться так и вовсе… – Она махнула рукой. – А голой, шоб вы знали, на фабрику не пущают!
Митя только криво усмехнулся: перевоспитывать девку прямо сейчас было бы несвоевременно.
– Значит, этот ваш Франт полез к Марьянке под юбку… гхм, не за ее прелестями, а за тканью?
Леська закраснелась и отвела глаза:
– Ну… – согласно буркнула она. – Ножом грозился… А тут глядь – медведь! Марьянка как заголосит, и к нему…
– Вы подумали, что это господин Потапенко, казацкий старшина? – сообразил Митя.
– Так, чай, не лес, чтоб посторонние медведи лазали! А своих мы всех знаем – старшина да сынок его. Она ж думала – поможет, а он… он ее жрал! – выкрикнула Леська, и лицо ее стало белым как мел.
– Кто? Старшина или сынок? – быстро спросил Митя.
– А я знаю?! – подавилась всхлипом Леська. – Я ж их в морду-то никогда не видела… В лицо видела, а в морду… Она так кричала! Марьянка, а он… он ее когтями, а потом… сожрал! Перевертыш поганый, чтоб ему сдохнуть без покаяния, а ведь так и сдохнет, покаяние-то – оно для людей, а он… нелюдь! Марьянка! Подружка моя! – Она снова заплакала.
– А еще двое убитых – Франт и его приятель, – пробормотал Митя.
– Он Марыське на помощь кинулся, а медведь его сразу… сразу… А Франт меня за руку и бежать, а медведь из проулка как кинется – и на Франта! А Франт мне: беги! Ну я и побежала! – снова взвыла Леська.
Митя привалился к срубу колодца и уставился перед собой. Все же оборотнический срыв? Когда оборотень терял не человеческий облик, а человеческую суть и, внешне вроде бы нормальный – что в людском, что в зверином обличье, – в душе превращался в нечто чудовищное. С людским расчетливым умом и звериной хитростью, животным голодом и… чисто человеческой страстью упиваться чужими страданиями. Чаще всего такое случалось с высокопоставленными оборотнями, привыкшими властвовать. Пока что все сходилось. И по тем троим в заброшенном доме, и по модистке Фирочке, но думать, как добродушный казацкий старшина сперва рвет клыками отчаянно кричащую девушку, а потом и вовсе заталкивает ее в нужник, было… омерзительно.
– Ну, паныч, убедился, что я тут вовсе ни при чем? – словно отвечая на его мысли, выпалила Даринка. – Забирай Леську. – И она протянула той уже собранный узел с вещами.
– Забирать ее? Куда?
– Меня забирать? Не пойду я никуда! – в один голос выпалили и Митя, и Леська.
– Не забирай. Не иди, – хладнокровно согласилась с обоими Даринка. – Вот узнают оборотни… ну или кто другой, что она все видела… И доедят! Только на зубах хрустнешь, – подбодрила она Леську.
Та завыла – тихо, почти себе под нос, точно уже боясь привлечь внимание, а Мите снова потребовалось все его светское воспитание, чтоб не начать громко и грязно ругаться. Он никогда, никогда не хотел лезть в уголовные дела! И вот – все равно влез! Зачем? Для чего? Ну запахло ему трупами вчера – нос зажал и проехал мимо! А сегодня? Зачем он кинулся в погоню за незнакомым мальчишкой, оказавшимся знакомой девчонкой? Зачем потащился с ней сюда, в здешнюю грязь, зачем слушал эту самую Леську, зачем…
