Теперь не менее очаровательно побледнела и обхватила точеные плечики подрагивающими пальцами…
– И в моем платье!
В последнем вопле было так много искреннего и живого чувства!
– В вашем? – озадаченно переспросил незнакомец.
– Да! В моем! Том самом, которое я заказала ради прогулки с вами! В чем же мне теперь ехать?
– Э-э… В вашем платье, значит… – задумчиво протянул незнакомец. – Тогда, полагаю… нашу прогулку стоит отложить, – твердо объявил он.
Над лестницей повисло долгое молчание, а потом дрожащий голосок Лидии вопросил:
– Из-за платья, Потап Михайлович?
Так вот кто это – младший Потапенко! Значит, Лидия и впрямь… вела охоту на медведя. И даже почти поймала.
– Как можно? – возмутился младший Потапенко. – Как сказал поэт: «Во всех ты, Душенька, нарядах хороша!»[13] Однако же разве смею я предположить, что вы, с вашей чуткой душой, согласитесь как ни в чем не бывало кататься в коляске над Днепром, когда такое творится в городе?
…Но медведь вывернулся из капкана.
– Но… вы же меня защитите? – Голосочек дрожал все сильнее.
– А как иначе, Лидия Родионовна! Мы ж порубежники, весь город защищаем, и вас разом со всеми! А сейчас разрешите откланяться, господин Меркулов ожидает… – И стремительный топот ног, будто Потапенко с трудом сдерживался, чтобы не перейти на бег.
…Не вывернулся, скорее отгрыз лапу и сбежал.
– Вот же ж! – отчетливо фыркнула Лидия – кажется, топнула ножкой и зашелестела юбками прочь.
– Переборчивая вы барышня, Лидия Родионовна… Пока всех не переберете – не успокоитесь? – тихонько фыркнул Митя, выбираясь из-под лестницы, и увидел стремительно удаляющуюся фигуру… мужскую фигуру. Человек метнулся в сторону гостиной – на фоне полумрака коридора белым пятном мелькнул Алешкин профиль. Лицо его было бледно и искажено яростью.
– Не строить коварных планов при детях и не откровенничать на лестницах, – дополнил Митя список сегодняшних жизненных уроков.
«Алешка, сдается, ревнует, вот уж не думал, что Лидия ему так дорога… А я? Я ревную?» – и понял, что нет. Лидию – ни капельки, хотя должен был бы. Но если бы он делал все, что должен… давно бы уже ходил строем под началом дядюшки Белозерского. Это в лучшем случае…
А вот то, что Лидия собиралась на свидание к медведю и модистку Фиру в ее платье задрал кто-то большой и хищный, когти совсем как у медведя, было… интересно. Хотя предыдущие три жертвы особых платьев не носили, а их тоже задрали… И лучшее, что он может со всем этим сделать, – переодеться, отправиться к отцу в кабинет и обо всем рассказать. В прошлый раз он совершил чудовищную глупость, когда оставил при себе подозрения насчет Бабайко. Вот не зря ему всегда так хотелось быть истинно светским человеком! Ведь светская жизнь в первую голову – контроль над своими чувствами. А он поддался обиде на отца, промолчал – из вредности и желания взять верх… И ему все-таки пришлось упокоить ярящихся мертвяков, чего в Петербурге успешно удавалось избегать. И вот, извольте, теперь он чует убитых. Мертвецов тогда было много, больше, чем мог предположить и предложить даже дядюшка Белозерский, – может, поэтому теперь чутье такое сильное? Но… рассказал бы он, и что? Отец ведь пошел бы туда сам, без Мити, и… и погиб. Потому что… потому что отец и впрямь – сын обыкновенного городового, и не дано ему упокоить орду мертвецов, поднятую Силой и волей местных божков! А потом… потом его отец тоже… поднялся бы и побрел вместе с остальной мертвой ордой. К живым людям, к живой крови… К их поместью? Подчиняясь приказам лавочника Бабайко?
– Брр! – Митя представил отца в орде мертвых, а ныне покойного Бабайко – впереди на белом коне – нет, хуже: на лаковой бричке с недокормленной лошаденкой, – и его затрясло, уж не понять, от ужаса или от гнева.
Нет, как угодно, господа, но это было бы таким попранием всех сословных прав и ограничений, что уважающий себя светский человек сам костьми ляжет… но беззаконные костяки – упокоит! Выходит – все было сделано правильно? Никак нельзя было по-другому, пусть даже результат случившегося Мите вовсе не нравится?
– А сейчас-то мне как быть? – прошептал Митя, толкая дверь комнаты.
Пусть он снова знает о преступлении больше, чем его сыщик-отец, но ни о Леське, выжившей свидетельнице, ни о сорвавшемся свидании Лидии Шабельской нельзя рассказывать… в присутствии обоих Потапенко, которые прямо сейчас сидят у отца в кабинете! Надо туда пойти, и… и… и разве что снова в простыне! Потому что его дорожный сюртук, его плащ, его сапоги и даже панталоны – так и валялись на полу, неприбранные и непочищенные!
– Барчук… Чего прибрать-то надобно, барчук? – раздался за спиной неуверенный голос.
– Да хоть что-нибудь бы надобно, милочка! – оборачиваясь к переминающейся у него за спиной горничной Маняше, прорычал он, с размаху швыряя на пол отнятый у Леськи узел с вещами. – Или хочешь быть уволенной?
Обвиняюще указал на неприбранную с ночи постель. И, передергиваясь от отвращения, принялся яростно сдирать с себя измаранный сюртук, намереваясь сунуть его Маняше в руки…
