Митя едва заметно усмехнулся: у тетушки и Свенельда Карловича прибавилось времени. А все благодаря ему, Мите, что отвлек внимание на себя. И ведь снова останется неизвестным героем! Все еще посмеиваясь, Митя направился вон из комнаты. Оглянулся в дверях: горничная застыла в проеме, будто в раме картины, и вся фигура ее выражала полнейшую растерянность.
От небольшой толпы, двигавшейся меж кабинетом и Митиной комнатой, отделился господин Мелков, бросил на Митю любопытный взгляд и удалился допрашивать… то есть, конечно же, опрашивать барышень.
В кабинете оказались двое, не участвовавшие в забеге на крик горничной. На стуле в углу – младший Потапенко, видимо не рискнувший высунуться из кабинета, опасаясь снова наткнуться на Лидию, и устало откинувшийся на банкетке княжич Урусов: на распахнувшуюся дверь он только утомленно приоткрыл глаза и снова принялся почесывать лежащую в ногах рысь.
Отец уселся за письменный стол, полицмейстер торопливо, будто боясь, что его оттеснят, занял единственное глубокое кресло, Ингвар приткнулся на краешек банкетки рядом с Урусовым, Потапенко и ротмистр заняли стулья. Митя вдруг обнаружил, что один стоит посреди кабинета, будто нерадивый ученик перед классом или… преступник перед судебными следователями. На физиономии полицмейстера промелькнуло выражение неприкрытого довольства, похоже, чего-то подобного он и добивался. Ну уж нет, сударь! До истинно светского умения ставить в неловкое положение и выходить из него вам еще расти и расти!
Митя легко, будто в танце, повернулся на каблуках, шагнул к окну и непринужденно присел на край широкого подоконника. Всем собравшимся достаточно было повернуть головы в Митину сторону, всем, кроме полицмейстера. Ему, чтобы посмотреть на Митю, теперь нужно было или выглядывать из-за высокой спинки, или разворачивать тяжеленное кресло, скрежеща ножками по паркету. Из кресла донеслось сдавленное шипение – точно бутылку сельтерской откупорили. Ротмистр тонко усмехнулся. Рысь оскалилась, тоже будто смеясь.
– Итак, господа… – Отец оглядел собравшихся поверх сплетенных пальцев, выражение его лица было совершенно невозмутимым. – Прежде чем выслушать нашего, пожалуй, главного свидетеля…
– Да какой же он… – вскинулся было полицмейстер.
– Вы отрицаете, что Митя мог видеть больше всех? – вздернул брови отец. Полицмейстер надулся, но промолчал, а отец продолжил: – Подведем краткие итоги. Вчера утром в заброшенном доме были найдены трупы трех человек, судя по характеру ранений, загрызенных… хищником.
Потапенко шумно потянул носом воздух, но ничего не сказал.
– Сегодня утром ситуация повторилась: на задах Модного дома Альшвангов, также загрызенной, была найдена их модистка и… я так понимаю, родственница?
– Племянница покойной жены владельца, Аарона Альшванга, – негромко откликнулся ротмистр.
– Да-да, а нашел снова ваш сынок! – подпрыгивая, так что голова его на мгновение словно взмыла над спинкой кресла, возопил неукротимый полицмейстер.
– Не вижу ничего странного, – пробормотал Урусов, почесывая рысь. Та завалилась на спину, подставляя ему мягкое пузо, и блаженно урчала.
– Для Кровного Мораныча, быть может, и ничего… – саркастически протянул полицмейстер. – Хотя они трупы-то, скажем так, сами производят, на полях сражений… а не… отыскивают, как… как…
– Как я? – поинтересовался Урусов.
Было в его тоне нечто такое, что Митя на месте полицмейстера не рискнул бы отвечать.
Но полицмейстер оказался человеком, склонным к риску:
– Речь не о вас! А о том, что хоть господин Меркулов и был женат на кровной Морановне, но… сами-то вы человек простой, верно, Аркадий Валерьянович?
– На Силу Крови ни в коей мере не претендую, – сухо ответил отец.
– Да и супруга ваша, никому не в обиду сказано, тоже ведь была… из малокровных? Иначе не отдали бы княжну за сынка городового… э-э, за человека, столь недавно получившего дворянство. Белозерские – род древний, можно сказать, древнейший, а все мы знаем – чем древнее род, тем больше истощается Кровная Сила, даже правильные браки не всегда помогают, не то что такие вот…
– К чему вы все это говорите, Ждан Геннадьевич?
– А к тому, что сынок ваш отнюдь не Мораныч, верно? Не в кого ему Моранычем быть!
Урусов едва заметно дрогнул бровями, и тут же лицо его снова приняло равнодушное выражение.
– И даже не оборотень! – продолжал полицмейстер. – А на трупы будто нюхом идет! Тут у меня имеются показания портного Йоськи Альшванга, иудейского вероисповедания… – Полицмейстер жестом фокусника вытащил из-за обшлага измятые листы.
– Какого еще Йоськи? – искренне удивился Митя.
