Горничная поглядела на кровать, на него… зажмурилась и дико, пронзительно завизжала.
В коридоре послышался топот многих ног, дверь с грохотом распахнулась перед, казалось, целой толпой.
– Барин! – С протяжным воплем горничная кинулась наперерез вбежавшему первым отцу, но тот, кажется не сознавая толком, что делает, увернулся от нее и подскочил к Мите.
– Жив! Цел! – выдохнул он, хватая сына за плечи. – Слава Предкам! – И на глазах у столпившихся за спиной гостей прижал его к себе.
– О… тец… – прохрипел Митя, у которого из груди враз выбило весь воздух, а на глаза слезы навернулись. Отец обнял слишком крепко, да-да, только поэтому! – Заду… шишь…
– И выпорю! – заорал отец. – В жизни не порол, пора наверстать упущенное! Ты что творишь? Пропал… А теперь и в дом тишком прокрадываешься – и плевать тебе, что у меня сердце не на месте!
– Я велел передать, что дома! – запротестовал Митя, ища взглядом горничную, но та лишь торопливо отвернулась.
– Значит, плохо велел! – отрезал отец, и Митя подумал, что да, плохо, наверное. Что это за светский человек, которого прислуга не слушает? – Ты знаешь, что тебя все городовые ищут, вместо того чтоб убийцу ловить! – продолжал разоряться отец…
– Вместо ли? – вроде бы себе под нос прошептал оказавшийся тут же полицмейстер.
Отец, конечно же, услышал: ему этот шепот на самом деле и предназначался. Ошеломленный Митя смотрел, как меняется его лицо: радость, облегчение, злость на Митю – все это мгновенно исчезло, будто стертое тряпкой с классной доски, сменяясь холодным спокойствием и невозмутимостью. А потом отец повернулся к столпившимся в дверях Митиной комнаты людям – и был это уже не отец, а только и исключительно коллежский советник Меркулов, начальник губернского департамента полиции. Только вот сказать ничего не успел. Бесстрашно растолкав жандармского ротмистра и старшину Потапова, вперед вырвался Ингвар и гневно отчеканил полицмейстеру в лицо:
– Вы не имеете права! Я свидетельствую, что Дмитрий был со мной с самого утра и никак не мог убить Эсфирь Фарбер!
Полицмейстер окинул его насмешливым взглядом – так смотрит бульдог на атакующего хомяка – и протянул:
– Никто вашего дружка, юноша, не обвиняет! Мы сюда на женский крик сбежались. Но обвинять сынка его высокоблагородия… как можно-с? Так что случилось-то? – Он обернулся к Маняше.
– Ну так… Я девушка честная… – пробормотала вдруг горничная – взгляд ее заметался по заполонившим комнату людям. – А барич…
– …Всего лишь хотел, чтоб в комнате прибрались и одежду почистили! – потрясая сюртуком перед носом у горничной, рявкнул Митя.
На него посмотрели. Потом на горничную. Снова на него…
– Да-с, юноша… – протянул полицмейстер, бесцеремонно разглядывая Митю. – И впрямь – эк вы измарались-то!
Его взгляд скользил по пятнам грязи, краски и ржавчины, сполз вниз, прошелся по пыльной бахроме брюк… Митя покраснел – жарко, мучительно. Отчаянно хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.
– А это что? – Полицмейстер коснулся обшлага Митиного сюртука. – Кровь? Вот жили – не тужили, стоило новому начальству приехать, – он отвесил отцу короткий и явно пренебрежительный поклон, – как тут же на улицах – зверски растерзанные трупы! Вчера поутру трое, да нынче модистка Эсфирь Фарбер! И находит их один и тот же человек! – И чтоб ни у кого уж не было сомнений, кто именно, полицмейстер ткнул в Митю толстым, как немецкая колбаска, пальцем. – Да после еще и бежит с места преступления! По городу жуткие слухи ползут…
Горничная Маняша сдавленно выдохнула и поглядела на Митю расширенными от ужаса глазами.
– Мы эти слухи пресечь хотим? Или возбудить? Ежели первое, может не стоит обсуждать убийства при горничной? – Отец усмехнулся так, что стало ясно: маневры полицмейстера были ему совершенно понятны. – Милая, наведите наконец здесь порядок. – Он окинул брезгливым взглядом неприбранную комнату, грязную одежду. – А мы пока пройдем в кабинет. Митя, ты с нами… Сюртук можешь отдать, коли так вышло, господа простят.
Господа, может, и хотели бы не простить… Во всяком случае, один из них, но им не предлагали выбирать, их просто ставили в известность.
– Фан Фаныч… Господин Мелков, вы человек предупредительный, любезный, вот и опросите барышень Шабельских и юного Лаппо-Данилевского. Не дело их мурыжить, пока Дмитрий о своих похождениях рассказывает, и без того барышням ждать пришлось, когда мы труп в департаменте осматривали. Передайте извинения и мое приглашение остаться к обеду, – стремительно покидая комнату, распорядился отец. – Надеюсь, и одежда Мити к тому времени будет в порядке.
Ошеломленная этим потоком приказаний горничная только и смогла проблеять:
– Барыня велели…
– Людмиле Аркадьевне передашь, чтоб накрывали через час, – не обращая внимания на ее невнятный лепет, бросил отец и нетерпеливым жестом поторопил остальных.
