– Ну як же сам, як можно – сам! Я для вас, паныч, все-все сделаю! Вот чего захочете – того и сделаю! – И вдруг быстро провела по верхней губе кончиком острого, как у лисички, язычка. У Мити томительно заныло в груди и… не только в груди. Как при взгляде на княжну Трубецкую…
«Фу! Это никакая не княжна! Это фабричная девка…» – скривился он одновременно от омерзения к самому себе и… вовсе не от омерзения. Все чувства вдруг стали такими… яркими, головокружительными… острыми! Ноздри его дрогнули – от сытного духа поросенка и тонкого, едва заметного аромата девичьего тела, который не могла заглушить даже давно не стиранная одежда. От этого невероятного смешения приятного… противного… приятного… Митя едва не пошатнулся. Зрение стянулось в один тонкий луч, и в этом луче не было ни комнаты, ни даже самой Леськи, а только ее губы – розовые, манящие, как спелая малина. Взгляд невольно пополз ниже, вдоль впалой щеки, на торчащую из обтерханного ворота кофты цыплячью шейку, прикипел взглядом к ключице… Там, под слоем тонкой, как на яблоке, кожи, билась голубая жилка и толчками гнала кровь. Сделать шаг вперед… Обхватить Леську за плечи… Прижаться губами к губам… и аккуратно и бережно позволить ножу скользнуть девчонке под ключицу. Смотреть в ее широко распахнутые глаза, ловить губами последний вздох и чувствовать, как растворяется ее маленькая, глупая жизнь.
В глазах Леськи мелькнул ужас.
– А-а-ах! – Митя судорожно выдохнул, поняв, что стоит к ней близко-близко, что его рука уже протянулась, чтобы обнять ее за плечи, а серебряный нож мягко и вкрадчиво сползает в ладонь.
Он шарахнулся назад, отгораживаясь от Леськи столом с подносом.
«Не удержусь, – вдруг отчетливо осознал он. – До того, как мертвяков упокоил, еще надежда была, а сейчас… нет, не удержусь! Раньше или позже, ее или кого другого… Что же мне делать?»
– Зачем? – хрипло спросил он.
– Шо, паныч? – растерянно переспросила Леська.
– Зачем все-все сделаешь?
Митя, конечно, понимал, что каждый петербургский молодой господин для такой вот Леськи – Истинный Князь и подарок Лели, но как-то уж слишком быстро она к признаниям перешла.
– Ну-у… – протянула девка. – А… в вашенском дому прислугу нанять – кто решает? Тетушка? Али батюшка ваш?
Это было так неожиданно, что Митя растерялся.
– А… я как-то пока не задумывался. Раньше, в Петербурге, экономка была, и бабушка… княгиня Белозерская помогала, а теперь… Тетушка свою прислугу привезла, но, если они не справятся, отец, наверное, уволит…
– Паныч! А пущай он меня не увольняет! – вдруг страстно взвыла Леська. – Чи хотя бы возьмет… и не увольняет! А я вам… я вас…
– Ты мне уже и так все-все пообещала! Или у тебя еще что-то осталось? – буркнул Митя. – Погоди… Ты о чем говоришь?
– Та тетенька-от ваша… Как я ее в трактир отвела, меня до вас в прислуги покликала, – зажмурившись, как в воду головой, выпалила Леська. – Полы мыть, и посуду, и еще чего велят… Панычу! – Леська прижала кулаки к лицу. – Христом Богом та Предками молю – сделайте так, шоб я у вас прислуживать осталась! Скажить батюшке… а тетеньке не кажить!
– Чего… не казать?
– Шо я фабричная! Она думает, шо я у когось в услужении вже була… а я шустрая просто! И сообразительная! И вчусь швидко, и работы не боюсь, и… я батюшке вашему про Марьянку и медведя все как есть обскажу, только оставьте!
– Ты ж боялась! И Потапенко сейчас тут, у нас…
– Ну так они же уйдут, а потим его батюшка ваш и вовсе заарестует! И намордник оденет, чи як там перевертнев арестовывают? А шоб в горничных остаться, оно и жизнью рискнуть можно! Тут же… кимната! – благоговейно выдохнула она. – Лише мне, та той Маняшке дурной! На двох! Вы ж бачили наш барак, панычу: тут и хвориют, и помирают, и детей делают! А здеся прямо в доме мыльня есть, хоть кажинный месяц стирайся да мойся! Навить зимой! – Благоговения в голосе прибавилось. – А ще мне барыня… тетенька ваша платье обещала, и ботинки, и фартук, и… жалованье! – Леська захлебнулась эмоциями. – И за все це – не на фабрике горбатиться, а посуду мыть, в теплой-то воде? Или думаете, мне сложно с ранку камины почистить да пол отскоблить? Да я, если хотите знать, на смену до света вставала – как гудок прогудит, так и вскакивала! А там на чесальной машине до самого темна, а тут на рынок с корзинами, хучь солнышко повидаю, с самой деревни его не бачила… Да я пану старшине всё про его дела прям в лицо выскажу! А, грець с ним, могу даже в морду! И пусть жрет, лишь бы хоть трошечки, – она на ногте отмерила, как немножко, – в горничных эдакой-то барыней пожить! Паныч! – Леська истово рухнула на колени. – Пущай меня оставят! Хоть тетушка, хоть батюшка… хоть кто! А уж я отслужу, я отработаю! – И она принялась кланяться, колотясь лбом об пол, как в церкви перед иконой. – У вас кимната самая чистая во всем доме будет, и сапоги я вам отчищу, и рубаху заштопаю, и… и ежели еще чего захотите, так с нашим удовольствием! – И Леська поползла по полу к Мите, заставив его шарахнуться снова и плюхнуться на оказавшуюся за спиной кровать.
– Чего… захочу?
