Едва разведчик, замыкающий процессию, шагнул на посыпанную мелким песком дорожку в саду, одна из Хранительниц заперла ворота на замок. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, женщины разошлись, как солдаты парадного караула.
Гес пожирал голодным взглядом плоды на ветвях: иные из них лопнули от перезрелости, обнажив соблазнительно сочную мякоть. На земле валялось множество никем не собранных фруктов — глупое расточительство, как подумал Рэйзор. Ламериец проявил удивительную прозорливость:
— Это у них священное место, что ли? Поэтому только кустики стригут, а фрукты не трогают?
— В заветах Имаха сказано, что сад Сарабата принадлежит самому богу, — объяснил Ветер. — Даже в неурожайные годы запрещено воровать у Имаха еду и срывать плоды с деревьев.
Гес наклонился, чтобы поднять лежавший посреди дорожки аппетитный оранжевый шарик с надтреснутой кожицей, сквозь которую просвечивала тёмная сердцевина.
— За нарушение завета отрубают голову, — скрипуче предупредил Ветер.
Ламериец отдёрнул руку, как ошпаренный.
— Я ничего не рву — просто убираю, чтоб под ногами не валялось, — оправдывался он. — Вдруг наступлю, а за это тоже голову отрубают.
— Отрубают.
Гес повернулся к Ветру, чтоб понять, шутит он или нет. Ветер не шутил. Больше на фрукты ламериец не заглядывался, зато стал внимательнее смотреть под ноги.
Дворец оказался одноэтажным — литьё на воротах в Сарабат изрядно ему польстило, потому что купол скромно прятался за кронами деревьев, а не возвышался над ними небоскрёбом. Для обители ак-кеюла не пожалели белого камня с сиреневыми прожилками, по всей видимости привезённого из других стран. Обрамление стрельчатых окон и дверных проёмов украшали ориумные гравюры — особенно впечатляла детализация миниатюрных фигурок на иллюстрациях к житию бога.
Гес приосанился, увидев фигуры стражей, одетых в традиционные доспехи с остроконечными шлемами и кольчугой. Судя по оружию — копьям с ориумными наконечниками — охрана выполняла декоративную функцию. Лица людей закрывала плотная ткань, видны были только глаза. Рэйзор увеличил изображение со своих оптокамер: так и есть, стражники тоже загипнотизированы. Гес осознал это чуть позже, когда остановился перед ними и почтительно склонил голову. Сообразив, что кланяется живым статуям, ламериец с каменным выражением лица продолжил путь внутрь дворца.
Пока что он неплохо держится, — поделился Рэйзор с Ветром. — Но мы с тобой не учли важное обстоятельство. Имах, насколько я понимаю, очень сильный менталист. Он может подчинить себе и Геса.
Я дам знать, если замечу воздействие на разум ксарата Келлемона.
Вряд ли ксарат Келлемон будет в восторге от принудительной телепортации, — усмехнулся Рэйзор. — Я бы предпочёл не рисковать вовсе. Но мы действительно не имеем представления об отношении Имаха к роботам.
Ветер отправил Рэйзору схематичный план территории, составленный по отражениям миров и собственным разведданным: дворец представлял собой обширный комплекс отдельных зданий, соединённых крытыми переходами. Центральная галерея вела к престольной комнате через дом стражи. На левой, посеревшей от времени стене выделялись светлые участки кладки, как будто их раньше что-то закрывало. В конце перехода стало понятно, что именно: от всего ряда остались только три портрета, Акмена Первого и двух неизвестных женщин.
Гес мазнул равнодушным взглядом по картине с ак-кеюлом в парадных одеждах и остановился напротив портрета зеленоглазой девушки в цветастом длиннополом платье. Из-под полупрозрачного платка, небрежно накинутого на голову, выбивались тёмно-рыжие локоны. Она сидела в садовой беседке и смотрела вдаль, мимо зрителя, причём взор её был осмысленный, а не равнодушно-стеклянный, как у встреченных компанией сектанток.
— Это жена Акмена Первого? — поинтересовался Гес. — Красивая.
— По официальной версии, это его мать, Шаксад, — ответил Ветер. — Погибла при вторжении на Смиде до восхождения Акмена Первого на престол.
— По официальной версии, говоришь? — хмыкнул Гес, сравнивая круглоликого Акмена и Шаксад со скуластым овальным личиком.
— Раз уж нас пустили во дворец, предлагаю её и придерживаться, — предостерегающе сказал Рэйзор.
Последний перед входом в престольный зал портрет изображал низкорослую пожилую Хранительницу с пронзительным взглядом. Художник не только не смягчил несимметричность её болезненного лица, но и подчеркнул седину в спутанных ветром прядях волос, заострил чёрной краской морщины, выделил зелёным вены на руках с узловатыми пальцами. Она стояла посреди сердца пустыни, в ярко-красных песках, и простирала руки к зрителям. Гес наклонился ближе к картине и с подозрением принюхался.
— Краска свежая, ещё пахнет, — сообщил он. — Другие портреты сняли, а этот повесили. Кто это такая?