— Ждала я вас, ждала, — рассказывала на другой день Марфа Никандровна, — и пошла к Анатолию Леонидовичу. Достукалась, сам-то он спал, а Василиса Петровна сказала, что не знает, где вы. Мы, мол, уходили, так они за столом еще сидели. Опять подождала я, нет моих робят! Надо идти: грех да беда не по лесу ходят, а по добрым людям. Засветила фонарь, пошла. А мороз-то эдакой — кошка весь вечер с шестка не сходила, да и темно, боязно. Нет, гляжу, на дороге никто не лежит, и в домах школьных огни погашены... Ну, думаю, директор у себя оставил. Пригрузило маленько робят — и не пошли домой. Я и его самого одинова еле допровадила до места, эдак накозокался; думаю, укладет ребят, сам понимает. А ведь мне ничего Василиса-то Прекрасная не сказала, что у вас с директором расщепленье такое вышло... Толкнулась к Василию Егоровичу, он тоже спал пьяной... Приревновал, ну-ко, директор-то к жене?
— Приревновал, — подтвердил Силкин, отогреваясь вместе с Мишей на печи.
— Ой, ему ли уж, крокодилушку, прискребаться бы к добрым людям... Ладно бы у самого никакого озадья не было... Сидел бы да не кукарекал!
Миша лежал молча, ему было опять тяжело. И больше всего стыдно перед Марфой Никандровной. Что она подумает о них?
А она уже протягивала ему на печь бутылочку с нашатырным спиртом.
— Ha-ко вот, нюхни, угар-то им хорошо вышибает.
— Дай, Марфа Никандровна, и я нюхну, — попросил Силкин. — Ну и шибает! Сразу похмелье в одну сторону, а сам в другую.
— Погодите, робята, чичас погрею супу, подкормлю вас, поотвалит, может. А то наш-то с похмелья не ест ничего, так его больше и карает. Вишь, весь, как береста, побелел и глаза к потолоку закатил...
— Ничего, Марфа Никандровна, так скорей до ума, — злорадствовал Силкин.
— Не буду больше, — каялся Миша еле слышно и верил своим словам.
— Неужели? — издевался Силкин. — У меня, конечно, нет права вам не доверять, но нет причин и верить.
— Нет, не буду...
— Давай-ко слезай, Михаил, да выхлебай тарелочку, а напоследок еще кашей пригнети. И добро будет!
— Сколько раз говорил я тебе: пей, но не глупей, — наставлял Силкин.
— Ты-то бы хоть помолчал, — защищался Миша, — не мог одеяла взять. Тоже, видно, хорош был. Да и с директором бузу затеял.
— Хорошо хоть челядешки-то не было, домой убежали, ничего хоть они не видели, — говорила Марфа Никандровна, — ас нашим директором разругаться недолго. Или уж надо терпенье стойкое. Не зря говорят: пьян, да умен — два угодья в нем. Николай-то Степанович не умен пьяной.
— А трезвый? — спросил Силкин.
— Да и с трезвым большое сердце надо. У меня ведь сперва-то стоял интернат, девочки жили. А мы с Таиской на кухню перешли. А у самого директора вторая половина в дому пустая все время, а он вам не отдал. Ну ладно, бог с ним... Сулил, что и дрова будут, и деньги за каждого по три рубля платить станут, и керосин выделять, а все обманывал старух. Такой скрежетина. Уж всего-то мне за техничество платит сорок рублей, а в летние месяцы половину скидывает. Только двадцать рублей платит. Нечего, мол, летом тебе в школе делать, в колхозе подработаешь. А я на школу и сено кошу, и в огороде работаю, да и после ремонтов убираю. Дак не мене работать приходится, чем с ребятишками. А вот надо старухе досадить... Нет, я и рядовая, а за его бы, за учителя, не пошла...
— Он сначала-то был скользкий, как обсосанный леденец, а теперь ясно, что он собой представляет, — сказал Коля Силкин.
— Ладно бы с нами, с колхозниками; а с вами-то, учеными людями, чего заноситься да задориться. Ведь уж немолодой, почти лысый мужик, понимать должен.
— Не каждая лысина, Марфа Никандровна, — признак большого ума, — назидательно проговорил Коля, и старушка звонко засмеялась, засверкала голубыми глазами. — И не будем о нем много говорить. Давайте лучше чай пить.
В школе никто не вспоминал о клушинском торжестве и тем более его финале. Учителя на переменах старались не задерживаться долго в учительской, а если и оставались, то занимались проверкой тетрадей или готовили к следующему уроку карты, схемы, пробирки, колбы.
К Галине Ивановне, некоторое время носившей синяк под левым глазом, вернулась прежняя миловидность и приветливость.
У ее мужа в последние дни появилась на лице нездоровая одутловатость, и Миша подумал: уж не начал ли директор с горя попивать. Раньше у него припухлыми были только веки, а теперь надулось все лицо. Не с добра это...
Миша с любопытством наблюдал за ним. Николай Степанович приходил теперь в школу в белой рубашке с галстуком, в новых бурках. Говорил мягко, двигался осторожно. Миша долго не мог уловить, что в нем изменилось, и лишь потом понял. Шея и лицо его сильно обветрели и загорели, но по горлу от подбородка проходила полоса незагоревшей кожи, и это придавало ему сходство с кошкой. К тому же он начал отращивать усы. И были они у него редкие и бесцветные.
