До Заполья они добрались поздно: от Верховина пришлось идти пешком. Марфа Никандровна встретила Мишу у фермы, отобрала чемодан, и они радостно пошагали домой.
— В больницу-то не заходил?
— Заходил, но никого не застал.
— Гляди не отступайся. Девка — не прогадаешь. Да, а Ваня-то Храбрый почти уж склонил Таиску. Ну и молодец!
Дома Миша начал выкладывать подарки.
— Вот вам дрожжи, вот печенье и баранки, а вот, Марфа Никандровна, яблоки и апельсины...
— Ну на что ты все выгребаешь-то. Мне ведь с моими зубами ничего не добыть. Один зуб ведь остался-то да три корня, и хлеб-то едва ужубрею, а в этих апельсинах-то дак одни нити какие-то. А вот за дрожжи — дак спасибо. Ждет их Ваня-то, пиво варить будет. Таиску уговорить хочет. Для нее и старается.
...Все в доме Вани Храброго было обычно и хорошо и на этот раз, но на душе у Миши Колябина лежала непонятная тяжесть: не хватало былой беззаботности и простоты, хотя Ваня сидел недалеко и следил, чтоб Мишин стакан не стоял пустым.
Ваня был в приподнятом настроении, видел, что Таиска становилась к нему все ближе, смотрел на нее игривыми глазами и время от времени повторял громко: «Ой, Таха у меня — золотое перо!»
Таиска хохотала, довольная.
Смеялись гости, радуясь согласию и порядку застолья, простоте и веселости хозяина.
Силкин то играл на гармони, то пускался с бабами в пляс, то пел одну частушку озорней другой.
Соловей кукушечку
Долбанул в макушечку.
Ты не плачь, кукушечка,
Заживет макушечка.
Бабы, схватившись за животы, хохотали, а он уже начинал новую песню, еще хлестче.
— Вот так Николай Иванович! Ну и молодец! Всех баб перепел, не уступил никому. Мы еле на ногах стоим, ноги в кореньях расшатались, а ему хоть бы хны.
— А вы что думали, меня в школе учили только чистописанию? — хвастался Силкин.
— А чего друг-от у тебя сегодня больно пасмурный?
— Да директор грозится с него бороду снять, вот он и печалится.
— Как это бороду спять? Обстричь, что ли?
— Ну обстричь.
— Да пошто?
— А он сам не знает пошто. Надоело глядеть — и все тут!
— Ну, да на эдакую бородку и глядеть надоело. Вон какая у него шерстка-то курчавая да мягкая, так и отливает!
...Директор школы действительно настаивал, чтобы Колябин сбрил бороду. Он объяснил, что это требование Василия Васильевича Пенькова, а тому будто бы приказал инспектор облоно, который видел Мишу в Никольске и возмутился его внешним видом.
Напрасно Миша объяснял Клушину, что ученики привыкли к его новому облику и было бы непедагогично (если вспомнить Макаренко) ни с того ни с сего менять этот облик и тем самым давать повод для неизбежных насмешек.
— Вы посмотрите на портреты Маркса и Энгельса, — взывал Миша к разуму директора и кивал на стену, — учителя мирового пролетариата, а бороды носили. Я же всего лишь учитель Запольской восьмилетки...
— Вы все шутите.
— Нет, не шучу. Позвоните в роно, Николай Степанович, и объясните Пенькову нелепость его распоряжения.
— Вы же знаете, что позвонить невозможно.
Телефон в свое время протянули в школьный городок только на один день по случаю выборов в местные Советы, и Пеньков успел по нему позвонить. Выборы прошли, телефон сняли. А приказ остался приказом.
После этого разговора с директором Миша пришел домой расстроенный.
— Да плюнь ты на них, — решительно заявил Силкин, когда Миша все ему рассказал, — а то войдут во вкус и будут требовать бог весть чего. Интеллигенция... Бьет наверняка. Знает, что нервные клетки не восстанавливаются.
И Миша, ободренный другом, настроился воинственно.
Весенние каникулы в Заполье зависели от разлива рек, и Миша торопился пройти весь материал по программе до половодья, потому что не знал, как сложится его дальнейшая судьба.
Уже давно подтаивал снег под копытами дремлющих лошадей, а это первый признак приближающегося тепла. Марфа Никандровна радовалась близкой весне.
— Ну, робята, кажется, карантин-то тяжелой пережили. Уж скользить начинает, скоро подзатыльники дешевые будут. Всю-то зиму эдакая темень. Полкоробка спичек исчиркаешь, на часы глядя, чтоб не проспать. А теперь рано белой свет глаза протирать станет. Веселей дело пойдет. Только бы поросло хорошенько насаженное, а то мало снегу уродилось в эту зиму, да скоро боженька и остатки заскребет.
Потом она переводила взгляд на Мишу.
— Оставайся-ко ты у нас, да и живи. Клушин ведь не вечный. Глядишь, куда-нибудь выдвинут. А ты знай себе детишек грамоте обучай, ни на кого не гляди.
— Легко сказать, Марфа Никандровна. С начальством худо спорить.
— Да, это верно. Начальничать-то они охотники. Я вот думаю: бог тоже худо руководит, надо бы и ему у себя ревизию сделать. А то кому два царства, кому ни одного.
— Ничего, Марфа Никандровна, — шутливо утешал ее Миша. — Зато их бог на небе накажет.
— Да ведь мы не увидим, как он будет на том-то свете карать, — не согласилась старуха с таким утешением. И ее голубые глаза построжели и загорелись суровым огнем, — пусть их здесь хорошенько пристукнет, чтоб все видели, как грехи караются; небось бы тогда поумереннее стали жить... Да и других бы озадачило, может, лишное.
