Марфа Никандровна собрала старые шубы и положила их в сани для тепла, обняла и поцеловала Игоря, попрощалась с Силкиным и Мишей, потом долго стояла на крыльце и смотрела, как сани выехали из деревни, пробежали полем, медленно забрались в гору и наконец перевалились на ту сторону.
...В самолете Миша снова вспоминал, как ехали на аэродром, и переживал их недавнюю совместную дорогу. Народу в сани набралось много, было тесно, и поэтому скоро установилась веселая непринужденность и простота. Сани заваливались то на одну, то на другую сторону. При каждом толчке Миша старался поддержать Настю, чтобы она не упала, и каждый раз девушка смущенно взглядывала на него, но, встречая открытую улыбку и знакомые понимающие глаза, успокаивалась.
Пашка Синицын, повернулся ко всем спиной и беседовал наособицу с Игорем. И, словно сговорившись, все забыли про Мишу с Настей, а длинная и тряская дорога сближала намного больше, чем все предшествующие встречи.
Когда подъезжали к Борку, Миша предложил:
— Не поразмяться ли нам немножко?
— И правда, я тоже устала сидеть, — Настя спрыгнула с саней.
На зимнике тонко пахло сеном. Сухие зеленые стебли травы, запутавшись в хвое, висели кое-где на ветках придорожных елок: видимо, возы с сеном, проходившие по зимнику с дальних покосов, были слишком широки.
— Почему вы тогда обиделись? — спросила вдруг Настя.
— А что я должен был делать?
— Вы не поняли меня...
Миша промолчал. Он хорошо помнил их разговор у больничного крылечка. Понимал он и то, что если сейчас они затаятся в себе и не пойдут навстречу друг другу, то отдалятся, может быть, навсегда.
— Вы все видите, Настя... Вы умница, — Миша посмотрел ей в глаза, и Настя не отвела их, кивнула головой.
— Вижу...
Возле больницы Настя несколько замедлила шаг, потом решительно пошла к аэродрому. А там уже Силкин с радистом Веней как со старым знакомым. О билетах беспокоиться не пришлось.
Долго смотрел Миша из окна самолета на махающего фуражкой Вениамина и Настю. Бледное лицо ее быстро размывалось расстоянием и высотой...
Не успел Миша приехать в Вологду, как его потянуло обратно — на Кему, в Заполье. Слушая по утрам местное радио, он ловил себя на мысли, что ждет, когда скажут чего-нибудь про Никольский район или хотя бы передадут, какая там погода. Этот край становился его судьбой, и Миша, понимая это, испытывал необходимость больше о нем узнать, услышать, понять его людей и определить свое место среди них.
Он попытался всерьез поговорить с Гошкой Печниковым: все-таки парень там вырос.
— Ты мне скажи, — обратился он как-то к нему, — какие знаменитости родились в вашем районе, кроме Яшина?
— Я знаю точно, что в Никольщине рождаются самые крупные и кусачие комары. Хори еще, говорят, самые вонючие. Тоже достопримечательность.
— Перестань кривляться, — одернул его Миша. — Я тебя серьезно спрашиваю.
— А я тебе серьезно и отвечаю. — Печников рассердился. — Роетесь, роетесь в навозе, как жуки. Все жемчуг ищете.
— Ты чего разошелся-то? — прервал его Миша.
— Да так. Ведь наверняка притворяешься этаким радетелем сельщины. А небось на постоянное жительство туда и калачом не заманишь.
— Ну это еще посмотреть надо. Подумать.
— А чего тут смотреть да думать? Тебя никто туда и не толкает. Кому охота пропадать в захолустье? Там ведь за вредность платить не станут. Ты на хорошем счету, получше место найдешь.
Миша почувствовал бесполезность разговора: их понятия и наблюдения не совпадали. Особенно было неприятно, что Гошка говорил о своей родине отчужденно и называл Никольск захолустьем.
«Как же так, — удивлялся Миша, — там родиться, впитать речь той земли, унаследовать ее характер, жить среди тех людей — и все это в конце концов определить одним словом «захолустье»? Если б это сказал посторонний... А в этом захолустье люди светлей и чище хотя бы самого Гошки».
— Уж не влюбился ли ты в никольчаночку, что так расхваливаешь этот медвежий угол? Тогда, конечно, все будет казаться в сверкании и блеске.
— Дурак ты, Гошка, — только и сказал ему на это Миша.
А борода Мишина всех в институте привела в изумление и восторг. На нее приходили посмотреть даже студенты с других курсов.
— Ну раз она по душе народу, пусть растет, — объявил патетически Миша...
...Месяц, отпущенный на сессию, тянулся долго, и Миша едва дождался, когда он кончится...
...Борковский аэродром их не принял из-за пурги, пришлось лететь до Никольска. Они устроились в том же Доме крестьянина. Когда сдавали паспорта в регистратуру, столкнулись с инспектором облоно Перерепенко, Миша сразу узнал его по тучной фигуре и непрестанно вращающейся голове. Перерепенко, конечно, не узнал Колябина, хотя долго смотрел на него. У регистраторши он зачем-то спросил Мишину фамилию, а когда понял, что это новые учителя из Кемской школы, недовольно поморщился.
На другой день Силкин встретился с Глобусом в коридоре, не успел и рта раскрыть, как тот скрылся в своем номере.
Ребята уехали к себе, не подозревая, что Перерепенко, помимо прочих дел, вел разговор и о них у заведующего роно Пенькова Василия Васильевича.
