— Да он, пожалуй, поперед всех бежит. Задорной на вино. Кажное воскресенье во все карманы бутылок накладет, да за опушку-то сапогов заткнет, только что в середыш не сунет. За этакую сулему что денег валят... А ведь дома груда ребятишек. Налопается, да эдак-то всю ночь и комедится. Уж пьяной-припьяной, кажется, нажрался, а покажи снова бутылку, так на коровках за ей поползет. И куда только в них лезет? Ведь морной сам-от, как колхозный теленок, а в три горла катит. Наутро-то его и вьет, и вьет. Я и говорю: «Уж терпи, Санушко. Пьяной — смеяться, трезвой — реветь. Так не глянется. «Ты, — говорит, — только дочь свою любишь. Небось бы ее так вертело, так сбегала бы за мерзавчиком». Это они так четвертинки прозывают. «А я, — говорю, — дочь тоже не выгораживаю. Тоже не научена жить».
— Где она у тебя работает-то, забыла? — спросила божатка.
— Да за буфетом. Ох, уж тоже не бережная. Платья все свои прежние, вишь, не по ндраву. Надо по-городски чтобы. Так начнет стричь да перекраивать, что потом едва на кофту соберешь. Али натащит арбузов. За каждое кило передаёт по шестидесяти копеек, а там больше корок, чем делового. Да и это-то все пустое. Одна сырость. Сроду бы не расстаться с деньгами. Где тут на все натягаться. «А что, — говорит, — мама, он пьет, а я ребятишкам отказываю».
— Да ведь и верно, Марья. Они этих арбузов на вине не один кузов прожирают за месяц-от.
— Не говори, божатка. Что беды на свете из-за этого вина. И в тюрьмах сидят из-за вина, и в сумасшедших домах сидят из-за вина, и прощают много из-за вина... Ведь половины бы горя не было без него. Что творится с народом? Как ополоумели все. Наш до того уж допил, что владенья собой не стало. С робот везде гонят. Так на Север на два года забраковался. Только, поди, ведь и там толку не видать. И денег тоже. Все равно все прокатит. Что уж, рот с дырой дак...
Парменовна надолго замолчала. По ее усталому исхудалому лицу во все стороны, дрогнув, разбежались морщинки. Сухие бесцветные губы уголками опустились вниз, и она стала похожа на обиженного ребенка, который готов заплакать от любого неосторожного слова. И только глаза были молоды и зорки. Как будто с другого лица.
— Деревенских-то своих кого в городу видела? — снова заговорила божатка.
— Видела, видела. И Шуру Виторьевскую, и Галинен- ка и Орашиху.
— Ну дак, коли, гляди, много ваших?
— А если бы всех собрать, так большая бы деревня вышла.
— Так хоть жизнь-то тебе свою хвалят?
— А передо мной что хвастать... Я сама все вижу. И послаще нашего хлебают, а ведь все с купки, все по часикам, да все впробеги. Но уж, видно, правда: где камень облежался, там ему и хорошо.
Дорога пошла в гору. Божатка тоже спрыгнула с дрожек и пошла рядом с Парменовной. Она была пониже росточком, но поплотнее, повальяжнее. Одежка была на ней статренькая, поношенная, и виднее всего были новые накладные широкие карманы, пришитые к выцветшему мужскому пиджаку. Она бросила было вожжи на подводу, но впереди показалась машина, и лошадь забеспокоилась. Тогда старушонка впрыгнула на дроги, встала в передке на коленки и натянула вожжи.
— Иди, иди, не бойся. Не обдерут тебя! — прикрикнула она на лошадь и дождалась, когда тяжелая машина, таща на прицепе две длинные трубы, с ревом и гарью прошла мимо.
Парменовна отшатнулась в сторону и даже зажмурилась.
— Боюсь этих леших водяных. Так сердце и остановится. Ведь что творят... Носятся, как духи. Нормальному человеку тут и не выслужить. Сейчас еще посбавили: дорога-то вся искорчена. А ведь сперва так и не выходи из дому: ветром сшибет, как носились. В Вологде, чула, наваливают трубы-то, а возят куда-то далеко. Газ, что ли, протягивают. Зимой много было труб на дороге натеряно, а теперь опять собирают, ездят. По пятнадцати рублей ни трубу, слышала, получают, если ладно привезут. Сколько месяцев дорогу-то излажали, излажали, все напичкались, а эти трубачи в одну вёсну нарушили.
— А не надо было их пускать, пока бы хорошенько но просохло да не закрепло. Рано пустили. Трясок на тряске теперь.
— Ладно, хоть у нас багаж такой, что не переколется.
Божатка поглядела на Парменовну, на ее мешки и спросила:
— Намного, думаешь, потянет?
— Да, думаю, килограмм на сорок, а хорошо бы на пятьдесят.
Когда они подъехали к Пучкову, то сразу поняли, что очередь на сдачу большая и стоять придется долго. Парменовна забеспокоилась.
— У меня ведь там парнишко. Что это я делать-то буду?
По деревне ходили мужики из дальних деревень, с витнями, у которых по закопченному кнутовищу были вырезаны разные узоры, а длинный кнут из крученой cыромятины волочился по земле. Многие были в шапках, старики даже в шубных рукавицах. Полно бегало ребятишек, не отпущенных сегодня в школу матерями: надо было кому-то смениться, да и мешок помочь перетащить за легкий конец. Ребятишки, видимо, не унывали, что пропускают уроки, и попеременно раскатывались на одном велосипеде, то натужно взбираясь в гору, то с ветерком летя обратно.
