— Экие маленькие ездят, гли-ко, и не перевертываются, — уж в который раз подивилась Парменовна. — Ну так ты иди, божатка, на почту, а я подъеду, свалю мешки да и в очередь встану. Погляжу, может, кто и перепустит. У меня ведь там парнишко один на воле.
И она подхлестнула лошадь. В очереди у нее сразу же отыскалась стародавняя подружка Егоровна, которая согласилась ее мешки сдать вместе со своими.
— Да что тут разговаривать из-за четырех кулечков. Ты лучше поговори, как живешь сама-то?
— А хорошо. Что худо жить, только маяться. Ребята все женились, дочки взамуж повыскакивали. Кажинный день то от одного, то от другого то привет, то посылочка. Римка на Черном море живет, Генко в Череповце, Ленька с трактористов снялся, теперь механиком форсит. Сама всю картошку выкопала. Да приезжали производственницы-то, у меня стояли, так подмогнули. Зиму теперь как-нибудь пропелюгаюсь.
Очередь двигалась медленно, и даже за разговором Парменовна вдруг спохватывалась и, покачивая головой глядела в сторону своей деревни.
— Ведь у меня парнишко один на воле. Прямо душа лопает, как беспокоюсь.
Егоровна подошла к женщине, наваливающей уже свои мешки на весы, и что-то ей пошептала, та согласно покивала головой, и Егоровна подошла снова к Парменовне:
— Давай понесем твое к весам. Там наша бабочка наваливает. Сейчас ее обвешают, потом твои наверх закинем, заодно и твое обсчитают
Мужик, который следом готовился сдавать лук, недобро запосматривал на женщин, догадываясь, что его собираются обойти. Он приподнял короткий козырек замасленной восьмиклинки без пуговки. Его отросшая рыжая щетина вдруг словно бы встала, загорелась на вспыхнувшем лице, и он заорал:
— Какого хрена, липовцы приехали после нас, а сдают перёже?
До сих пор занятые разговорами бабы опомнились, встрепенулись и тоже загудели:
— Неча, неча, сами встали не ума свету да и морозимся тут. Да и ребятишек голодом морим.
— Тихая, тихая, а вон что вытворяет.
— Да как вам не совестно, бабы, из-за четырех-то кулечков столько дуру подняли, — вступилась Егоровна.
— Четыре, не четыре, а очередь для всех положена! — опить заорал мужик в восьмиклинке без пуговки.
Парменовна застеснялась, опустила глаза и не знала, что сказать. Потом она тронула Егоровну за рукав:
— Ладно уж... не надо, я достою коли...
— Знай помалкивай да стой. Я сама все обделаю. Им ведь только дай поперечетырживать. Надоело без дела топтаться, вот и нашли разглуздку: покричат — посогреются. А у этого, у Мишки-то рыжего, и жена такая глотина, любого мужика переорет. Ты не гляди на них.
Приемщик, не встревая в разговор, начал взвешивать уложенные поленницей тугие мешки. Но потом, что-то вспомнив, развязал один, засунул туда руку до локтя, вынул несколько луковок, оглядел их, снова бросил в мешок, завязал устье и стащил его с весов. Развязал другой, опять сунул руку, вытащил две луковицы и бросил обратно.
— Я же предупреждал, чтобы не обрезали так. Половину повезете обратно. Не велено мне принимать, у кого так обрезано. Надо только усики ножницей обстричь, а не резать. Гниет после этого.
Бабы зашевелились, запереговаривались, запосматривали друг на друга, словно не соображая, о чем речь.
— Да ведь о прошлом годе наоборот велели обрезать. Не принимали, если усики обстрижены, а не обрезаны.
— То дело о прошлом годе, а нынче другой помысел.
— Да неужто мы не знаем, как надо лук обиходить. Всю жизнь водим, неужто не знаем.
Но приемщик стаскивал с весов всё новые мешки, отставил в сторону один и у Парменовны. Пока бабы шумели и обсуждали новый порядок, качали головами и отплевывались, Егоровна получила у приемщика квитанцию и послала Парменовну в бухгалтерию.
— Иди получай деньги. Еще бы немного озевать, и за что бы не пропустили. Теперь осерчали. Хоть бы меня-то не выперли из своей очереди. Ну иди с богом.
...Парменовне выдали на руки тридцать один рубль сорок три копейки, и она тут же решила двадцать рублей отложить, десять послать Люське и на остаток купить белого да Миньке гостинцев.
Ей помогли взвалить мешок на спину, и она, пошатываясь, засеменила к почте.
— Хороший, видно, человек этот приемщик-то. Вед: у меня и в другом мешке было обрезано. Пожалел, наверно, старуху. А этот отставил, так и ладно. Я хоть на деле и пошлю ребятам по посылочке. Видно, придется на пересылку брать из отложенных. Ну, ничего. А то что у них там, в городе, за лук. Одна шкура!
К дому она подходила уже далеко за полдень. Минька, увидав ее издалека, припустил по дороге так, что ошметки летели выше головы. Он подбежал к ней, ткнулся в подол носом и обхватил ручонками ноги. Парменовна согнулась в коленях и склонилась к мальчику.
— Что, стосковался без баушки? Вишь, как одному-то неповадно. Ha-ко вот я тебе калачик-то какой принесла. — И она подала Миньке сушку, посыпанную маком. Вытерла ему нос, отодрала репьи от рукавов и заворковала:— Ой, ты, свинья нескребеная. Смотри-ко, весь переватлялся-то, липух-то на тебе, как на беспризорной овце. Поди- ко, и голоднехонек-то, что терпежу нет. Пойдем-ко скорее в избу да хоть нос-от тебе выстираем.
