Лето было дурное, и луку у Парменовны наросло мало. Нельзя пообидеться, что совсем худо поросло, но надо бы поболе. И гроздочки были дородненькие: по три, по четыре, а в ином месте и по шесть луковок, но много сгнило из-за дождей. Она весь лук перебрала, обрезала ножом усики, обстригла пожухлые перья, и он долго сушился у нее в верхней половине.
Заготовитель жил в ихней деревне, она ходила к нему проведать, почем будут нынче принимать, и он сказал, что как и в прошлом годе, по двадцать семь копеек за кило да скидки пять процентов.
Принимали уже больше недели, и она подумала, что теперь народу поотвалило и не придется выстаивать большой очереди. Поразмыслив так и успокоившись, она села у окошка поджидать попутную подводу и выбежала на крылечко, когда первые гремучие дроги выехали из отвода.
— Гляжу в окошко: ведь божатка правит.
— Ой, Марья Михайловна! Доброго здоровья. А я думаю, сейчас приворочу да маленько перемёшкаю. Может, витер-от и поуймется.
Крепенькая старушонка бойко спрыгнула с дрог и, натянув правую вожжину, повернула лошадь в заулок.
— Одна дома-то?
— Пошто одна, домовика приняла.
— Ой, ты, лихота, да что ты меня-то не известила? Я бы хоть поотсоветовала. Нонешние домовики последнее профинтят.
— А нет, ничего, у меня смирёной, не изобижает. А и финтовой бы попался, так немного наразгуливал. — Парменовна открыла двери и пропустила гостью в избу. — Да не колонись о косяк. У нас, как в пещере, все надо шибаться. Вон погляди, какой у меня домовичок.
На широком соломенном матрасе по полу раскидался мальчик лет шести.
— Это чей парнек?
— Да ведь Люськин, Минька-то. Али ты его не видывала?
— Видывала, видывала. Как не видывала. Значит, мамка в деревню привезла, на легкий воздух?
— Да я сама ездила дак и забрала. Вон у меня как парень-то разоспалсё, не скоро теперь и добудиссё. — Парменовна наклонилась над мальчиком и утерла сладкую слюнку с его щечки. — Минюшка, вставай, христовой. Миня, Миня, будет нежиться.
Мальчик не сразу открыл глаза, снова зарылся головой в рыхлую подушку и поддернул одеяло.
— Вставай, вставай скорей, Миня, да бежи к косяку-то меряться, на сколько за ночь подалсё. Ой-ой-ой, ну-ко, ну-ко, намного. Вишь, вчера как супу-то нахлебался и вон как заметно подалсё. Ну вот, а теперь садись на лавку и одевайся.
А Миньке лень самому одеваться, его в городе всегда мама одевает. Сначала тоже заставляет самого, но он долго копошится с чулками, потом с лямками у штанов, а маме надо торопиться на работу, она не выдерживает и сама начинает натягивать на него чулки, рубаху и ботинки. Минька видит, что бабушка сегодня куда-то наряжается, и он ждет, когда она тоже не выдержит.
— Ой, соплеватой, приучили тебя в городу. Там все праздные: ни печь топить, ни дров носить, вода готовая. А ведь бабушке некогда. Вот выпехну на улицу; вон цыганы едут, так подберут, и будешь с ними по холоду скитаться.
Но Минька уже не боится цыган, он знает, что его никому не отдадут.
— А ты, божатка, не в Чучково наладилась? Мне бы луку надо увезти, подводу и выглядываю.
— В Чучково я, на почту, посылку сдать.
— Ой, дак на что лучше. И у меня тоже на почту орудье есть. Ой, Христос тебя послал. А к нашему конюху приди лошадь запрягчи, так то уздцы все прирваны, то у хомута супони нет, то вожжи украли. А как за вином, так скоро срядятся.
— А кто ноне лук-от принимает? — спросила божатка.
— Да этот... У него еще какое-то величанье трудное. Геннадьевич, вздумала.
— А... ну, тогда знаю.
Женщины вытащили вдвоем мешки с мосту на крыльцо и стали перетаскивать на дроги.
— Погоди, божатка, поотпышкаюсь. Руки стали худо держать.
— Да что ты, девка! Ведь ты меня, поди, помоложе?
— А вот и позднее родилась, да ране состарилась. Тихо стало дело подаваться. Где надо одинова, я три раза заворочусь.
Наконец они положили на задок последний мешок с луком. Божатка отвязала лошадь от огорода, перемахнула вожжи на другую сторону и выехала к большой дороге. Тем временем Парменовна принесла с мосту замок, продела его в пробой и сунула Миньке в карман кусок пирога да две глибки сахару.
— Смотри, Миня, на большую-то дорогу не выбегай, и не то машиной замнут. Шофер-от пьяной, глаза зальет да закатит на тебя машину, вот и голова в канаве. Я недолго прохожу. А ты как проголодаешься, так и вспомни, что у тебя в карманчике свой буфетик. Ну, оставайся с богом.
Парменовна не стала садиться на дроги, а пошла рядом, чтобы слышнее было разговаривать. Она несколько раз оглянулась на Миньку, который уже сосал кусок сахару, и, чуть заметно улыбнувшись, прокричала:
— Смотри не балуйся у меня. А как озябнешь, так побегай к Таньке.
Она помахала ему красной от холода рукой, отвернулась и пошла снова, больше уже не оглядываясь.
— Вот, божатка, и об их заботушка заела. Только ведь и сухотимся из-за деток. Об Люське так уж ревлю, ревлю... Ночью-то глаза зажимаю, зажимаю, а уснуть не могу. Все писала мне: мама, мы живем хорошо. Нагляделась я ноне, как они хорошо живут.
— Мужик-от, поди, тоже попивает. От других отставить неохота?
