— Из деревни, Павел Иванович.
— Как? Почему так рано?
— Я не буду объяснять, лучше покажу бумагу.
Декан взял листок, прочитал раз-другой. Печать есть. Подпись тоже.
— Что за чертовщина! Вас действительно из-за бороды выставили из школы?
— Но там же ясно написано. Ну ничего! Мы еще повоюем!
Силкин вернулся под самый май и никакой характеристики, конечно, Мише не привез.
— Он и мне-то подписал скрепя сердце, — оправдывался Силкин. — На три балла с грехом пополам набрал моих подвигов и достоинств. А о тебе и говорить не хочет, орет: «Он у меня недоработал — и все, никакой характеристики». Надо добывать через роно... Или самому ехать...
— Ну а как там жизнь в Золотом донышке? — спросил Миша.
— Да как? С Борка тебе привет, конечно. Хозяюшки твои пирожков послали, ешь на здоровье. Василий Егорович приказ директора относительно тебя все-таки послал в «Крокодил», и ему ответили, что используют. Клушин, как только узнал об этом, рассвирепел еще больше, теперь и на Карачева. Марфа твоя надумала свет проводить в избу: хоть, говорит, перед смертью себя разглядеть хорошенько. Ваня Храбрый у нее уже под крышей дыры сверлил. Он там вовсю разворачивается — свой человек. Все тебя звали в гости. На Борке тоже приглашали...
— Да... кажется, придется ехать. Не пришлет он мне характеристику.
— Ну и съездишь! Что ж такого. Заодно поглядишь, как там Квасников интернат ремонтирует. Материалы уже при мне завезли. Добили мы его все-таки...
Телефонный разговор с роно ничего не дал. Пеньков сказал, что может прислать лишь справку о том, что они действительно работали, — и все.
На письмо, посланное в школу, директор не отвечал. А в деканате требовали документ.
— Колябин, из всего курса только у вас нет характеристики, а без нее я не имею права допустить студента к госэкзаменам. Вы это знаете? — говорил декан.
— Знаю, Павел Иванович!
— Так в чем же дело? Я не сомневаюсь, что теоретический курс вы знаете.
— А практический я теперь знаю еще лучше, Павел Иванович!
— Но мне нужен документ.
— Будет документ!
Миша вышел из института и решительно направился в предварительную кассу.
Время поджимало. Местные грунтовые аэродромы уже закрывались. Борок не принимал. Но в Никольск попасть еще можно было.
— Скажите, пожалуйста, долго еще в Никольск будут самолеты летать? — спросил Миша у кассирши.
— Сама не знаю, наверно, не больше недели.
«Ничего, — подумал Миша, — если дороги не развезло, — обернусь. А в Никольске заодно и к Пенькову зайду, в глаза его погляжу...»
— Дайте мне на самый ближайший рейс, — сказал Миша и протянул деньги в маленькое окошечко...
РАССКАЗЫ
СТОЯЛИ ДВЕ СОСНЫ...
Они стояли на сухом земляничном взлобке, километрах в двух от деревни. Вокруг тянулись поля, которые раньше пахались и засеивались то пшеницей, то рожью, особенно хорошо удающейся здесь. Потом это место было отведено под клеверища, и в летние дни округа звенела от плодоносных липовских пчел. И хотя в последние годы всем хватало дела и на ближних полях и это место заросло, его по-прежнему называли «пашни».
Сосны стояли парой. Мужики выкопали между ними плоеную яму, и для нас с закадычным дружком Ленькой ныло большой радостью, вскарабкавшись — каждый по своему стволу — до нижних толстых веток, идти по ним навстречу друг другу. Босые ноги ощущали под собой прохладную гладкую поверхность, раскинутые руки еле чувствовали мягкие уколы соседних лапок. И чем дальше мы отдалялись от стволов, тем ниже прогибались ветви. Сердце замирало, но мы спешили добраться до конца и, не дойдя полуметра, прыгали солдатиками в хрустящую травой влажную яму и смеялись от непонятного счастья. А следом за нами уже другие ребята лезли по стволам. Это продолжалось целый день, пока силос не утрамбовывали окончательно. Потом засыпали яму землей, и мужики уже утаптывали ее сапогами.
Когда началась война, я был совсем маленьким, но хорошо помню, как мама, проверив школьные тетради, уводила меня спать в верхнюю половину. Мы подолгу не укладывались и все сидели у растворенного окошка. Она брала меня на колени, прижимала к теплой груди и, покачиваясь, напевала:
На Муромской дорожке
Стояли две сосны,
Со мной прощался милый
До будущей весны.
Моей фантазии не хватало, чтоб понять, кто этот «милый», но я твердо верил, что мама поет про эти две сосны, так хорошо видные из нашего окна, и мне нравилось, что дорога, бегущая к ним, называется непонятно и звучно — муромская. Уверенность моя крепла еще больше, когда у нас по вечерам собирались мамины подруги и, распевая эту песню печальным хором, часто и подолгу смотрели в сторону сосен и плакали.
