Нинель Павловна Павлищева приступила к работе учителем английского языка в пятых – седьмых классах престижной мужской московской школы, расположенной всего в трех остановках от дома. При приеме на работу ей сказали, что здесь учится много детей советской элиты, что она должна высоко нести знамя советского педагога и побыстрее встать на комсомольский учет. Несмотря на то, что девушка до тошноты боялась своих новых питомцев, она успешно провела первые открытые уроки и заслужила похвалу завуча. А через три недели, возвращаясь после уроков пешком домой, увидела, что за ней следует небольшая такая хихикающая толпа в новенькой серой фланели. Мальчишки веселились, галдели, толкали друг друга, мешали прохожим, которых в это время было немного, но близко, слава богу, не подходили. Проводили ее до подъезда, немного погомонили под окнами и ушли вниз по переулку. А она села за проверку тетрадей и в очередной раз подумала, что сентябрь скоро кончится, а от Вити «ни слуху ни духу», написал, что защитился успешно, готовится к посвящению в офицеры и …пропал. Писем не было уже недели две.
У Виктора же началась отвальная карусель. Ребята, с которыми на протяжении пяти лет он находился в постоянном общении, его кореша и сотоварищи, верные соучастники будней и праздников, побед и поражений начали разъезжаться в разных направлениях, кто к родителям, кто жениться, кто оттянуться в последний раз где-нибудь на Кавказе под пальмами. Он погулял на трех свадьбах в течение одной недели, пригласил в ресторан одинокую Туську, навестил питерскую родню в лице троюродной сестры Зазы с тортом из «Метрополя», чем заслужил прощальный поцелуй, и разжился хорошо подержанным чемоданом для перевозки формы и небогатой кучки личных вещей. Питерскую родню Виктор навещал редко, муж кузины с упертой ленинградской нелюбовью к Москве и москвичам старался подначить, высмеять и продемонстрировать интеллигентность и превосходство ленинградцев по всем статьям. Эта нелюбовь жила во многих горожанах на подсознательном уровне, передавалась из поколения в поколение как проявление обиды за перенос столицы в начале века. Было смешно, неловко, но и бодаться не хотелось – был ли смысл, ведь в спорах редко удается что-то доказать, если это невозможно точно измерить. Впереди была родная Москва, мама, неизвестность и любимый, но очень дальний Восток.
Впереди была встреча с (любимой?) одноклассницей. Он уже привык обсуждать с девушкой важные события, советоваться и советовать, на пару подсмеиваться и возмущаться, чувствуя взаимопонимание и дружеский локоть. Хотелось бы чувствовать этот локоть и дальше, и не в письмах, которые будут идти значительно дольше, а рядом, теплый и живой. И умную золотистую головку, и яркий задиристый взгляд серых глаз, и порядочность, и бескомпромиссность. Ну и такую спортивную, стильную, с хорошим вкусом во всем, с ее английским – с такой спутницей везде будешь чувствовать себя отлично, не стыдно и перед музыкальной московской родней. И лопнул внутри какой-то обруч, мешавший вдохнуть, и пришло понимание того, что период игр прошел, можно и нужно принимать решение на всю жизнь. Можно и нужно брать ответственность не только за себя, но и за любимую женщину. Если только согласится….
И вот вам сюжет из старинного романа: она сидит в красивом кресле, обитом гобеленом. Кресло вместе с диванчиком привез Павел из Германии после войны. Читает барышня английский роман у окна с видом на глазную больницу. Рядом с зеленым зимним садом, организованным Серафимой на необычайно широких подоконниках. Раздается звонок. Один. Еще один, не два подряд. Помните милую особенность коммуналок – звонки по количеству семей: Павлищевым – один, Кусакиным -два, Михайловым – четыре и т.д.? Инка, младшая, выбегает, и через пару минут старшая сестра слышит знакомый и давно ожидаемый баритон вперемешку с Инкиной стрекотней: «Ой это что, это кинжал? Кортик? Вот сюда вешайте шинель. Разувайтесь, а то мама будет ругать. Вот тапки. Ой, какие погоны золотые.. Проходите..». Вошел… Как там у Пушкина? «Бурмин побледнел и бросился к ее ногам…». Не бросился…, но побледнел вроде бы.
