В Москве старших офицеров допрашивали по очереди, ночами, сверяли версии и кричали, чтобы они своими военно-морскими фокусами голову не морочили. Холоднюк даже пошутил, что сидеть будут рядом с домом, так как Совгавань – столица республики зеков. Прохоров не шутил, он просто свалился с инфарктом. В конце концов их заслушали на заседании правительства, хотели наказать примерно, но Верховный ухмыльнулся в усы: «Мы тут ничего не понимаем, пусть их флот накажет». Министерство обороны решило считать весь экипаж пропавшими без вести, а это значило, что все семьи, оставшиеся без кормильца, не будут получать за них пенсии. Командующий военно-морским флотом все-таки отстоял право обездоленных людей на денежное пособие и обеспечил квартирами «в любом городе по выбору вдов», кроме столицы. А в Совгавани продолжались допросы. На жену Краснова Зинаиду кричали, выпытывали, собирался ли муж увести лодку в Японию, офицеров по одному приглашали на беседу с сотрудниками особого отдела и выясняли, кто что видел и думает. Кстати сказать, поиски лодки или ее останков велись еще в течение года, а потом прекратились.
На допросах вспомнили, что старший лейтенант Зданович исполнял обязанности командира БЧ-5 на пропавшей лодке в течение полутора недель, Виктора начали таскать снова. Кто-то где-то когда-то слышал, что Виктор сам американец по рождению, хоть этого и не может быть, но больно он не такой, как большинство, и как он тогда попал на флот. И вообще, Зданович странно себя ведет – на партсобрании разбирали Авдеева за драку, а Виктор сказал, что за жену и он по морде дал бы, и с ним согласились, суд чести хотели устроить Яковлеву за пьянство и побои благоверной, он отговорил и обязался взять приятеля на поруки. Припомнили и политинформацию с цитатой из речи Черчилля. Особистам нужно было хоть что-то, и они с радостью и остервенением схватили добычу. Пригрозив и посулив, они нашли пару человек, не отказавшихся продолжить описание грехов старшего лейтенанта. Тучи начали сгущаться, хоть сам подозреваемый этого не чувствовал. Оправившись от шока, как-то сжившись с личным горем от гибели сослуживцев, Виктор продолжал нести службу. Из-за беды он стал больше задумываться о семейных ценностях, больше времени уделять играм с дочкой и семейным прогулкам. Его обожала вся дворовая ребятня, он был одним из немногих, кто играл с ними, разговаривал без насмешек, возил длинные поезда из санок, гонял с ними мяч на снегу и стал общим ДядьВитей. Когда он выходил с Маринкой во двор, мальчишки летели к нему как после долгой разлуки. Новый год прошел не очень весело, друзья вроде бы и лепились друг к другу, но почти не разговаривали о случившемся, ни у кого не хватало духу веселиться и дурачиться, как обычно. Виктор опять дежурил, Неля никуда не пошла, осталась с Маринкой и взяла под крыло еще двоих. В половину первого услышала, как в окно бросили камешек, сквозь штору увидела Макарова, кинула взгляд на спящих детей, и спустилась вниз. Дмитрий, порозовевший от ходьбы по морозцу и выпитой рюмки, схватил ее в охапку, поздравил, поцеловал и подарил детский подарок в картонной коробочке для дочки. Репетиций пока не предполагалось, а он хотел видеться в прежнем режиме. Неля и рада была бы, ее сердце разрывалось пополам, ни одного из своих мужчин она не хотела обидеть. На службе пара виделась, но не говорила на посторонние темы. Дима приходил еще несколько раз в январе, они гуляли, болтали, целовались до одурения, так, что ее каракулевая кубаночка слетала с головы, но искать причину для выхода из дома становилось все трудней. Виктор догадывался, наверное, а потом ему просто в лоб донесли, что видели несколько раз его жену с высоким каплеем. Муж стал уходить по воскресеньям с Маринкой погулять и в гости, а Неле сказал, чтобы она разобралась в своих чувствах сама, он не осуждает, но мириться с этим не хочет. Друг Яша и друг Саша вопросов не задавали, с удовольствием приглашали Виктора на воскресные посиделки, одного или с дочкой. И Яша, глядя на толстушку в белой заячьей шубке обычно пел: «Долго Мари ходила в шубке норковой, даже летом не снимала свой роскошный мех» и показывал «козу», Маринка хохотала и мусолила поцелуем аппетитную щеку дяди Яши. Сашка же только понимающе вздыхал, так как о его ревности к жене знала вся бригада.
