Я гляжу на его пухлое детское личико, в ясные синие глаза. Ему семнадцать лет. Он не знает прошлого, он ненавидит настоящее. Грядущая Россия — вот его первая и единственная любовь. За нее прольется на этот жесткий сухой снег[226] его бунтующая кровь. Я знаю, что скептики усомнятся, сможет ли эта святая кровь согреть холодную плоть черных паровозов, дать людям хлеб и тепло. Они скажут об угле, о производительности труда, еще о чем-нибудь. Может быть, они и правы. Но в уголь, в машины, в американские паровозы нельзя верить. Их нет. Моему мальчику семнадцать лет, и он умеет только одно — умереть. Но он готов помочь и спасти, не рассуждая, не зная, не сомневаясь. Не верить в него — не верить в Россию. Тогда смерть, снег, ночь и последний поезд, никому не нужный, забытый где-то среди пустыни. Хочу верить.
Десять лет тому назад поэт Андрей Белый, глядя из вагона курьерского поезда на бескрайние поля, дрогнул и усомнился.
За точностью путеводителей, за пышными буфетами вокзалов он прозрел больную, смердящую плоть России. И пророчеством юродивого, грозным и непостижимым, прозвучал его исступленный возглас:
Свершилось. Распался, рассеялся. Ослепли огни вокзалов, и теперь мертвые снега озаряют лишь фонарики запасливых Ромашек и Васильков.
Мы стоим, долго еще будем стоять. В теплушке темно и холодно.
Если б голос, нечеловеческий, голос пророка, чтобы прокричать в беззвездную ночь:
Я не знаю, была ли Россия, ныне нет ее, но, воистину, будет…
Большой вокзал запружен людьми. Спят на полу, дремлют, стоя у стен. Укачивают детей, грызут корки каким-то чудом раздобытого хлеба и ждут, терпеливо ждут некоего сказочного поезда. Они похожи не на пассажиров, изучивших расписание, а на пилигримов в Лурде[227], ожидающих чудотворного исцеления. Почти все — беженцы. Это новое племя появилось на Руси в четырнадцатом году. Но тогда бежали только жители западных губерний, бежали только от немцев и только на восток. Теперь бегут от всех и от всего: от большевиков, от Махно, от Шубы, от погромов, от голода и холода. Бегут, куда глаза глядят — из Киева на восток, из Воронежа на запад, из Орла на юг, из Екатеринослава на север. Бегут все, и если бы за границей меня спросили теперь, как лучше всего представить современную Россию, я бы ответил — беженкой.
Смертный смерч пронесся по городам и селам, разметал вековые гнезда и кинул людей на эти холодные черные вокзалы. Когда-то были квартира, столовая, большая лампа над круглым столом, приложения к «Ниве». Теперь зачем-то в руке две тросточки, каравай хлеба, и на устах один вопрос: «Где они?» Страшные годы многому научили — они заставили людей разлюбить вещи. Может быть, это единственная свобода из всех «свобод», обещанных революцией, которая оказалась действительной.
Вот эта дама из Екатеринослава. Пробирается в Изюм, там двенадцать лет тому назад жила ее гимназическая подруга. Может быть переехала, умерла? Все равно, надо попробовать. Багаж — подушка, чайник и кукла дочки. Все осталось там. И дама, которая пять лет тому назад, наверное, была способна проплакать день напролет из-за разбитого блюдечка, теперь, улыбаясь, поясняет: «А Бог с ними, с вещами… Как-нибудь обойдемся… вот кипятку бы достать…»
Убегая от большевиков, спасают не добро, даже не свою шкуру. Это почти инстинктивное движение задыхающегося. Попробуйте на минуту приоткрыть дверь острога — даже самые покорные и тихие узники не вытерпят и уйдут. Беженец из Воронежа говорит мне:
— Я не «буржуй» и не «контрреволюционер». У меня есть друзья среди ихних, чрезвычайки не боюсь. Но когда я подумал, что все начнется снова: советская служба, анкеты, удостоверения, барабанные «Известия», на каждом углу плакаты, карточки на пуговицу, идиллический Собес, а по соседству чрезвычайка… Не могу — даже не ужасно, а просто невыразимо скучно. Лучше здесь валяться или в Ростове сапоги чистить…
Старичок улыбается:
— Я в одиннадцатый раз бегу. Из Питера в Крым, из Крыма в Москву, из Москвы во Владикавказ, из Владикавказа в Киев, из Киева в Одессу, из Одессы в Керчь, из Керчи в Киев, из Киева в Полтаву, из Полтавы в Елисаветград, из Елисаветграда в Екатеринослав, теперь из Екатеринослава в Харьков… Так что привык… Не то что вещи — семью растерял — старуха умерла в Керчи, сына григорьевцы в Елисаветграде расстреляли… Знаете, если б теперь спокойную жизнь установили — я не мог бы… Как-то уж неприлично было бы на одном месте сидеть… А ведь до пятидесяти лет никуда дальше Сестрорецка не ездил… Так и помру беженцем…
Старая бабка вздыхает:
— Хоть бы умереть у себя. Да где уж тут…
Сидят и ждут. Приходят поезда, забирают их, выбрасывают новых. Сотнями жалоб, вздохов, стонов гудит вокзал, точно море. Разлилась Россия, запенились воды, не скоро уляжется буря. Голый осенний лес, а все мы, мертвыми листьями, бежим Бог весть куда…
