И тем не менее такой поворот событий немца нисколько не удивлял. Как ему было известно, ФСБ славилась своими весьма топорными методами ведения следствия и слепленными на коленке версиями, порой безо всякой доказательной базы. Обвинения варьировались от экстремизма до измены родине, а невинные люди либо оказывались за решеткой, либо были вынуждены бежать из страны.
Ему вспомнились множественные примеры, когда ФСБ, словно средневековая инквизиция, охотилась на советских и российских ученых, обвиняя в одном и том же: измена родине, продажа секретов спецслужбам других стран, шпионаж, даже если речь шла всего лишь об иностранном гранте или поездке за рубеж вкупе с доступом к гостайне, хотя иначе в условиях современной глобализации развивать науку казалось невозможным. А расходы на содержание органов государственной безопасности надо было как-то оправдывать.
Перед мысленным взором Ратцингера возникли статьи о суде над океанологом Владимиром Сойфером. Его исследования в области экологии внезапно стали представлять угрозу безопасности страны, поэтому против него возбудили уголовное дело со всеми вытекающими: обыски квартиры и лаборатории, суд. Ученого спасли огласка, которую обеспечили коллеги, и природная смелость вкупе с щепоткой везения: инициировавший против него процесс начальник пошел на повышение, добившись бонусов в свое реноме, и оставил старика в покое.
Еще более нелепое обвинение было выдвинуто профессору Владимиру Щурову и его коллеге Юрию Хворостову. После продажи Китаю новейших сверхточных акустических модулей, которым было под силу уловить шум от движения подводной лодки, их обвинили в разглашении государственной тайны и контрабанде научно-технических технологий. Беда была лишь в том, что никаких секретных сведений эти двое не разгласили, в документации гостайной и не пахло, а упомянутые сведения находились в открытом доступе.
На фоне всех этих нелепых случаев высосанных из пальца обвинений в восприятии Ратцингера ФСБ представлялось таким напуганным до смерти монстром, которому везде в родных угодьях мерещатся враги и соперники. Чудище распугало их своим рыком или самолично сожрало. Конец был предсказуем: рано или поздно такое чудовище само по себе подохнет с голоду, поскольку никого не останется.
Несмотря на все эти факты и выводы, на свое негодование, Ратцингер понимал, что Ковальский и Ряховский лишь заложники системы и вынуждены действовать так, даже если это, возможно, противоречит их моральным принципам. Им нужно вычислить шпиона сеттитов как можно скорее. Подозревать кого-то из коллег было кощунственно, поэтому козлом отпущения выбрали его, хотя никаких прямых контактов с Орденом у немца не было.
У Ратцингера уже успели изъять мобильник, а Ряховский отправил на его квартиру опергруппу для изъятия компьютера. На взлом и обработку всех хранящихся на жестком диске данных, включая чтение всей электронной почты и переписки, уйдет какое-то время, однако в итоге следствие не найдет никаких следов. По-хорошему, поиски придется начинать заново.
Но Ратцингер не питал иллюзий насчет тех, кто всего несколько часов назад так отчаянно нуждался в его помощи. По странной, сложившейся еще с советских времен традиции, в России патологически малая доля людей умеет признавать свои ошибки, и создавалось впечатление, что эти люди не смогли попасть во власть. Публично заявить, что операция была провалена, что были осуждены невиновные, отозвать все свои ошибочные решения и начать следствие заново – сказать миру
Федералы уже ни за что не выпустят его, он не сомневался. Иначе им придется признать свою вину, а чекисты на такое ни за что не пойдут.
В кожу под ногтем что-то впилось, и Ратцингер, тихо охнув, отдернул руку. Кусок отсохшей краски отвалился и гулко шлепнулся на пол пустой комнаты. Немец подул на палец и вытащил осколок из-под ногтя, на коже проступила кровь, ноготь саднило. Подняв взгляд на стену, он увидел голый участок кирпичной кладки.
С этой мыслью Ратцингер вытащил из штанов ремень, отогнул пряжку и принялся прорезать цемент вокруг кирпича в тщетной надежде выбраться из застенок чекистской тюрьмы.
