— А тебе не приходило в голову спросить себя: «Почему именно меня? Почему не кого-нибудь другого?»
— Почему?
— Во-первых, потому, что ты тюлька, — сказал Шпацкий, — во-вторых, потому, что ты размазня, а в-третьих, ты сам знаешь, почему.
— A-а... нет, не знаю. Почему?
— Не морочь мне голову, — сказал Шпацкий, — и вообще не в этом дело. Главное что? — сказал Шпацкий.
— Что?
— Главное то, — с расстановкой сказал Шпацкий, — что жертва есть соучастник преступления.
Шпацкий выдержал паузу.
— Ты ж понимаешь, — сказал Шпацкий, — что преступник никогда не станет выбирать себе жертву с кондачка — у него глаз наметанный. Преступник выберет на роль жертвы такого субчика, который больше всего для этого подходит. Теперь тебе ясно, в чем состоит виктимология?
— Ясно, — сказал я, — ты очень доходчиво все объяснил. Все ясно.
— Ну раз ясно, — сказал Шпацкий, — тогда выкладывай.
— Что выкладывать? — спросил я.
Шпацкий налился кровью.
— Ты что, уморить меня хочешь?! — взревел он. — Выкладывай то, что тебе неизвестно.
— Но я не знаю! — взмолился я.
— У тебя кот пропал? — крикнул Шпацкий.
— Пропал, — сказал я.
— Так кто жертва? — спросил Шпацкий.
— Кто?
— Как кто! У кого пропал, тот и жертва — не я же! — я терпеть не могу этой швали.
— Значит, я жертва? — неуверенно спросил я.
— Во дает! — сказал Шпацкий. — Ну конечно, ты. А теперь давай смекать, кто при такой ситуации преступник.
— Я просто не представляю, — растерялся я. — Но может быть, нет преступника?
— Как это нет преступника! — воскликнул Шпацкий. — Жертва есть, а преступника нет? Так, что ли?
Я не знал, что возразить.
«Ладно, ему видней», — подумал я и промолчал.
— То-то! — удовлетворенно сказал Шпацкий. — Ну!..
— Что?
— Ничего, дурак! — разозлился Шпацкий. — Почему ты оказался жертвой?
— Хм... — я пожал плечами.
— Я бы таких гадов давил, — сказал Понтила, — чтобы не путались под ногами.
— Правильно, — сказал Шпацкий, — но дело сейчас не в этом.
Понтила вопросительно посмотрел на него.
— Почему он жертва?
Понтила молчал. Я тоже молчал.
— Почему ты жертва? — спросил Шпацкий меня.
Я не знал.
— Дурак! Потому, что у тебя украли кота.
— Не обязательно украли, — напомнил я.
— Какая разница! Кот» пропал, значит, ты жертва.
— Так...
— А теперь подумай: кому он нужен?
— Кто?
— Ну о ком мы говорили?
— Кот?
— Ну!
Я пожал плечами.
— Как ты думаешь? — Шпацкий посмотрел на Понтилу. Тот не ответил.
— Никому, — сказал Шпацкий. — Никому эта падаль не нужна.
— Значит, не воровали? — с надеждой спросил я.
— Почему не воровали? — украли.
— Так почему же?
— Вот и я спрашиваю: почему?
— Но я не знаю, — сказал я.
Понтила вскочил со скамейки.
— А ну говори, ублюдок! — заорал он. — Говори, почему украли кота, а не то я из тебя душу вытряхну!
— Молчать! — рявкнул на него Шпацкий. — Молчать, — уже мягче сказал он. — Он не знает, — примирительно сказал он Понтиле, — действительно не знает. Если б знал — почему, знал бы и — кто. А я знаю — почему, — сказал он. — Сказать тебе?
Я насторожился.
— Кто-то имеет на тебя зуб, — сказал Шпацкий. — Зуб.
— «Зуб»? — повторил я.
— Два-а! — сказал Шпацкий.
— «Два»? — повторил я.
— Ну и кретин! — возмутился Шпацкий. — Кто-то тебя здорово не любит. Понимаешь?
— Ты так думаешь? — испугался я.
— Конечно, — сказал Шпацкий, — кто-то тебя не выносит и решил тебе отомстить. Кто? — спросил он.
— Я не знаю, — сказал я.
— Кто-то, кому ты насолил, — сказал Шпацкий.
— «Насолил»? — спросил я.
— Или каким-нибудь другим способом нагадил.
— Нет, я не солил, — сказал я, — и другим способом тоже никому не гадил.
— Тогда значит, напакостил, — сказал Шпацкий.
— Да нет, — сказал я, — не пакостил.
— А ну признавайся, сволочь, кому нагадил? — взвыл Понтила.
— Да никому я не гадил, — закричал я, — никому я не гадил. Что вы все, в самом деле?
— А почему же тогда «зуб»? — пронзительно спросил Шпацкий.
— «Зуб»?
— Да, «зуб».
— Я не знаю, — сказал я. — Может быть, и «зуб», но я не знаю.
— Он, и правда, может не знать, — сказал Шпацкий, — пожалуй и правда, может не знать, — сказал он Понтиле. — Ведь это такой тип — нагадит и не заметит.
Он сел, положил руки на стол, вывернул при этом локти наружу, так что рыжеватые кисти свесились за край вниз. Опустил голову, утомленно вздохнул. Поднял голову.
— Закурим? — сказал он Понтиле.
Достал из нагрудного кармана красную пачку, протянул Понтиле:
— Угощайся.
Они пустили дым. Шпацкий опять поднял голову, задумчиво посмотрел на меня выцветшими зеленоватыми глазами.
— Что же нам с тобой делать? — как бы про себя сказал он:
— Начистить ему рыло, чтобы не рыпался, — предложил Понтила.
— Нет, — Шпацкий отрицательно качнул подбородком, — это не решение проблемы, — Шпацкий задумался.
— Может быть, мне... самому... — попытался предложить я, но Шпацкий выражением лица показал мне, чтоб я молчал.
Он глубоко затянулся и скосил глаза на Понтилу. Понтила сидел на скамейке, широко расставив ноги в рыжих ботинках, и старался плевком попасть на пепел сигареты на полу. Шпацкий сделал мне под столом рукой секретный жест, чтобы я вышел, встал и вышел. То есть это он вышел, а я вышел вслед за ним.
