— Но они ничего и не говорили, — сказал я. — Даже как будто обиделись на меня.
— Это хорошо, — сказал Шпацкий, но я не понял, что он хотел этим сказать.
Про серого кота, которого я встретил возле теннисного корта, я ничего не сказал Шпацкому. Во-первых, потому что это к делу не относилось, а во-вторых, сам не знаю, почему, но не сказал: что-то меня удержало. Я рассказал ему о своих сегодняшних поисках: про девочку и про мальчика, про одноглазого старичка. Когда я дошел до старичка, Шпацкий ударил по столу кулаком и расхохотался.
— Хга! Молодец старикан! — рассмеялся Шпацкий. — Знает дело. Не-эт, таких не проведешь, — сказал он, — насквозь видят, хоть и одним глазом. Ну ладно, валяй дальше, — сказал он, — даже интересно стало, как там у тебя повернулось.
Я рассказал ему про подвал: про то, как я туда попал, и про коридор тоже, но опять почему-то умолчал про найденный там металлический жетон, который и теперь лежал у меня в кармане пиджака. Вернее, я не почему-то про него умолчал, а потому что решил сначала выяснить, чей это жетон и как он попал в подвал, и если окажется, что просто потерянный чьим-либо проживающим по адресу котом государственный жетон, то я смогу отдать его владельцу кота, и тогда все это не имеет никакого отношения к расследованию и десанту, а если тот кот пропал при каких-либо загадочных обстоятельствах, если он вообще пропал, то этот жетон может стать не жетоном, а значительной ниточкой, которая наведет на след и моего кота. Поэтому я не сказал Шпацкому про жетон, а продолжил свой рассказ о подвале и подземелье, и о том, как старичок подкараулил и обнаружил меня.
Шпацкий опять хватил по столу кулаком и расхохотался.
— Ну до чего бдительный старикан! — воскликнул Шпацкий. — Ты скажи! Не-эт, это десантная закалка, — сказал он, — тут двух мнений быть не может. Ну и что? Здорово они тебя потрясли? — спросил он отхохотавшись.
— Да нет, — сказал я, — вовсе не трясли. Они хотели меня куда-то отвести, и я бы пошел, но уже не оставалось времени, так как мне нужно было спешить в десант, как ты назначил.
Я боялся, что Шпацкий спросит меня, как же мне все-таки удалось от них уйти, но его это, видимо, не интересовало, а может быть, он просто забыл об этом спросить — он вообще-то в настоящее время был уже не совсем трезв.
— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Шпацкий.
— Да ничего, пожалуй, не думаю, — сказал я. — Нет, ничего не думаю. Просто кота там не оказалось, вот и все.
— Нда, — сказал Шпацкий и тяжело вздохнул. Он недоуменно посмотрел на пустые стаканы, тряхнул головой. — Ты почему не пьешь? — спросил он. — Ты пей, не стесняйся, — он опять вздохнул. — Да, много еще всяких проходимцев ходит по нашей земле, — сказал он с непонятной мне грустью.
Я налил ему и себе вина, и мы, чокнувшись стаканами, выпили: я полстакана, а Шпацкий до дна.
Шпацкий поставил свой стакан на стол, выдохнул ноздрями воздух, критически посмотрел на меня.
— Ты знаешь, что такое экология? — внезапно спросил он.
— Ну конечно, — сказал я, — это всякий знает. Экология — это защита окружающей среды.
— Вот-вот, — сказал Шпацкий, — «окружающей среды». А что такое окружающая среда, ты знаешь?
— Ну, — сказал я, — как бы это сказать? Это чтоб воздух был чистый, чтоб животные жили... защищать их от истребления. Ну деревья тоже, а также флору...
— Ага, травку тоже, — подсказал Шпацкий.
— Ну да, и травку, — повторил я, хотя уже чувствовал в интонации Шпацкого какой-то подвох.
— Так, — сказал Шпацкий, — цветочки-васильки.
— Ну, — сказал я, — васильки.
— Ты пей, — сказал Шпацкий. — Ты что не пьешь? Подпоить меня хочешь? И не пытайся. Десантник может пить ведрами.
— Ну что ты! — сказал я, взял свой стакан и в несколько глотков допил. — Видишь? — пью.
— Правильно, пей, — сказал Шпацкий. — Не хватит — еще возьмем.
Он открыл вторую бутылку и налил мне и себе по полному стакану.
— Значит, васильки? — сказал Шпацкий и твердо посмотрел на меня. — Ладно, — сказал он, — выпьем за васильки. Выпьем? — он взял свой стакан и залпом опустошил его.
Я тоже взял свой стакан, но выпил не весь, а только половину.
— Значит, всякую травку? — сказал Шпацкий.
— Ну, — сказал я, — травку.
— Так, травку, — тяжело сказал Шпацкий. — Ну а если она мешает нам жить? — крикнул он.
Мне стало весело: шутка Шпацкого показалась мне очень смешной.
— Помилуй! Что ты говоришь! — засмеялся я. — Как это безобидная травка может мешать?
— Без-о-бид-ная? — медленно сказал Шпацкий. — А если не безобидная? Если сорняк? — рявкнул он.
Шпацкий стащил с головы берет и вытер им свое лицо.
— Сорняк! — рявкнул он. — Поганка! Как тогда?
— Сорняк? Ну это другое дело, — сказал я. — Сорняк — конечно. Если он, конечно, мешает... Например, когда пшеница произрастает или злаки...
