Шпацкий откинулся на стуле, вытащил из кармана какую-то палочку и нажал кнопку на ней. Оттуда выскочило лезвие ножа, и я испугался, но Шпацкий, по счастью, не заметил моего испуга, а то он стал бы смеяться надо мной. Он ловко состругал с горлышка пластиковую пробку и вытащил ее остаток. Ловко налил полные стаканы, взял один, и в его серо-зеленых глазах засветилось одобрение и интерес.
— Ну что? Выпьем за наше детство, а? — сказал Шпацкий, поднимая граненый наполненный красным стакан. — Золотые школьные денечки, а? Ладно, — сказал Шпацкий, — теперь не хуже. Дернем!
Шпацкий выпил свой стакан в несколько длинных глотков, а я отпил один и выдохнул его крепость носом.
— О-о! — сказал я. — Это же крепкое вино — не сухое...
— А ты что — думал, я всякое пойло пить буду? — сказал Шпацкий (он даже не поморщился). — Нет, брат, десантника не проведешь.
Моя жена никогда не пила крепкого вина — она всегда говорила мне, что сухое пить более аристократично, но я не стал говорить об этом Шпацкому. Хоть он и бывший одноклассник, а все-таки...
— Ну ладно, — сказал Шпацкий, — ближе к делу. Я при Понтиле не очень хотел, а сейчас, в интимной обстановке, можно.
— Что можно? — спросил я.
— Ну это... можешь рассказывать мне про своего кота. Только смотри, правду, как на исповеди.
— А что рассказать? — спросил я. — Что тебя интересует?
— Ну расскажи про него: что, как, какой масти, породы, сколько лет, — нужно же мне знать, кого я ищу?
— A-а! Кот бухарский, — сказал я, — пушистый, черного цвета, а мордочка, грудь и лапки — беленькие. Это тебя интересует?
— Ну вот, — поощрительно сказал Шпацкий, — уже что-то: есть о чем говорить. Валяй дальше.
— А что еще?
— Содержал ты его в соответствии?
— То есть... я не пойму: как это «в соответствии»?
— Ну какие-нибудь отличия, знаки, медали...
— A-а... это нет, — сказал я, — этого не было. А какие медали?
— Ну золотая, — сказал Шпацкий.
— Нет, — сказал я.
— А серебряная?
— Нет, тоже нет. Никаких медалей у него не было. Он у меня был простой кот, хоть и бухарский.
— Странно, — сказал Шпацкий, — странно. Никаких медалей? Ни одной?
— Ты думаешь, что награжденного кота скорей могут похитить, чем обычного?
— Дурак ты, — сказал Шпацкий.
Я уже привык к его нетактичности и не стал отвечать. Я, чтобы не отвечать, взял свой стакан и стал понемногу пить вино, постепенно привыкая к его приторно-сладкому и одновременно горькому вкусу — оно еще отдавало неприятным резким запахом в нос.
— Ну а диплом у него был? — спросил Шпацкий.
— Как же! Диплом был, — ответил я, — даже есть. Он у меня с собой. Тебе показать?
— Давай-ка, — Шпацкий лениво протянул руку через стол.
Я вынул из кармана яркую коленкоровую книжку и подал ему. Шпацкий внимательно осмотрел диплом, взял из стаканчика чистую салфетку и записал номер, а диплом вернул мне.
— Жетон был? — спросил он после этого.
— Жетон? Да, жетон был.
— Ну так что ж ты говоришь? — сказал Шпацкий. — Я ж тебя спрашивал про знаки...
— A-а, извини, — сказал я, — я не понял.
— Это меняет дело, — сказал Шпацкий, — кое-что проясняется.
— Что проясняется? — с надеждой спросил я.
— Не твое дело. Это для меня проясняется, для тебя ничего не проясняется.
Шпацкий снова налил вина.
— Ну а теперь, — сказал он, — как на исповеди: пробовал сам искать кота?
— Да, я пробовал, — сказал я. — Я и сначала пробовал, еще до того, как обратиться в десант; а сегодня еще попробовал, но только все безрезультатно: так и не нашел кота.
— Не нашел? — сказал Шпацкий, задумчиво глядя вдаль. Он достал из пачки сигарету, вставил ее в рот и хотел прикурить, но она, выскользнув из его губ, упала на стол. Шпацкий снова взял ее и стал на нее смотреть.
— Дрянь курево, — сказал он, — Шедов курит исключительно американские — иногда перепадает. Если буду когда-нибудь полковником, — мечтательно сказал он. Он вздохнул. — Так ты говоришь: не нашел?
— Не нашел, — со вздохом подтвердил я.
Шпацкий почмокал губами. На минуту задумался.
— Врешь! — внезапно рявкнул Шпацкий.
Я вздрогнул.
— Нет, я не вру, — сказал я, вздрогнув. — Зачем мне врать? Никакого смысла. Вернее, зачем бы я стал обращаться в десант, если бы я сам нашел?
— Хм! — ухмыльнулся Шпацкий. — Мало ли зачем? Может быть, у тебя какие-нибудь соображения — откуда я знаю? Может быть, какая-нибудь провокация — выведать что-нибудь хочешь, — вот и говоришь, что не нашел.
— Да нет, — сказал я, — зачем мне выведывать? И соображений у меня никаких нет, не говоря уже о провокации. Что ты! Я не нашел.
— Ладно, — сказал Шпацкий, ломая спичку о коробок. — Не нашел, так не нашел. Черт с ним! Давай, рассказывай все по порядку, чтобы я смог проверить, правду ли ты говоришь.
Я начал рассказывать все по порядку, но Шпацкий скоро прервал меня.
— Стой! — сказал он. — Ты говоришь: эти старухи молчали?
— Молчали, — подтвердил я. — Совсем не стали разговаривать.
— Не врешь? — подозрительно спросил Шпацкий.
— Ну зачем же? — удивился я.
— Смотри! — строго сказал Шпацкий. — Вообще, ты им не верь, — предупредил он. — Даже если что-нибудь скажут, все равно не верь. Старухи — сволочи, — сказал он.
