— Вот видишь, — сказал Шпацкий, — что значит «Respisae finem», — он чмокнул и стал развозить по голубому пластику розовую каплю вина. Он поднял голову и стал внимательно присматриваться ко мне. — Так, — сказал наконец он. — А теперь рассмотрим этот вопрос с другой стороны, так сказать, под другим углом. Возьмем ту же самую пшеничку: мы ее взрастили — а потом?..
— Что «потом»? — спросил я.
— Суп с котом! — рассердился Шпацкий, но тут же он расслабился и засмеялся. — Суп с котом! Ха-ха-ха-ха! Суп с котом! — Шпацкий долго заходился от смеха. — Пшеничка, — сказал, отсмеявшись, Шпацкий. — Для чего она нужна?
— Как! — сказал я. — Из нее же хлеб! Мы же едим!
— Ну а я тебе про что толкую, остолоп? — сказал Шпацкий. — Мы же ее едим. Значит, что?
— Что? — не понял я.
— Ничего, дурак! Мы ее косим. Понимаешь? Косим. Точно так же, как и сорняк. Ну тот мы, скажем, выпололи, а пшеничку скосили. Противоречит это экологии или нет? Понимаешь?
— Ну... — сказал я.
Не нукай, хам! Где ты научился нукать? Мы бедную пшеничку скосили, другими словами уничтожили. Противоречит или нет?
— Нет, — сказал я, — она же снова вырастет.
— Ну вот! — радостно воскликнул Шпацкий. — Посеешь — пожнешь. Все нормально. А петух? — сказал он. — Мы его съели — противоречит или нет? Не противоречит, — сам ответил Шпацкий на свой трудный вопрос, — не противоречит, потому что он тоже снова вырастет.
— Как... вырастет? — не понял я.
— Дурак! — сказал Шпацкий. — Не этот, так другой вырастет, главное, чтоб их хватало, а чего не нужно, того не нужно. Важно, чтобы экология не мешала нам жить: когда нужно — экология, а когда нет — виктимология. Ха-ха-ха-ха! Ладно, — сказал Шпацкий, — смотайся, возьми еще бутылку.
Я сходил в буфет и взял еще одну бутылку вина. Шпацкий на этот раз не так ловко, как до этого, срезал пробку, и некоторую часть вина он, наливая в стаканы, расплескал.
— Ладно, — сказал Шпацкий, — кончай базар! Выпьем! — крикнул он и протянул стакан так, что из него, всколыхнувшись, пролилось еще немного вина. — Давай выпьем за родину! — провозгласил Шпацкий издалека и снова приблизился. — За родину! — сказал Шпацкий со слезами на глазах. — Ты любишь родину? — внезапно спросил Шпацкий. Он подозрительно посмотрел на меня. — Мне кажется, ты мало любишь Родину, — сказал он и покачал пальцем левой руки, — во всяком случае, недостаточно. Эх, не все еще у нас любят родину! — с сожалением сказал Шпацкий, — не доросли. А я так ее люблю! — сказал Шпацкий. — Так люблю! Меня хлебом не корми — дай походить по родной земле.
Шпацкий вдалеке пил за родину, а у нас еще оставалось полбутылки вина, и хотя у меня самого все расплывалось в глазах, я боялся, как бы Шпацкий что-нибудь не выкинул.
— Ты хороший парень, — внезапно сказал Шпацкий, и я испугался. — Ты хороший парень, — сказал он. — Ты в школе был воображалой: мнил о себе черт знает что, но с тех пор много воды кануло в лету вечности, и ты исправился. А кота твоего найдем, — сказал Шпацкий. — Живого или мертвого! — рявкнул он и хватил по столу кулаком. — Найдем!
Шпацкий встал. Я тоже с трудом поднялся. Шпацкий тепло и дружественно оперся на мое плечо.
— Пойдем, — сказал он и покачнулся.
Мы вышли, и на ступеньках мне пришлось поддержать Шпацкого, чтобы он не упал.
