Она садится на раскаленное сиденье голыми ногами. Машина перегрелась, и в ней противно пахнет бензином.
– Я не хочу на море.
– Все дети любят море.
Она любит море. Очень любит! Но без него.
Они идут по песку, заходят в воду, он ведет ее за руку. Когда набегает волна, он подпрыгивает, гогоча, и хочет, чтобы она подпрыгивала тоже.
– Тебе не весело? Смотри, какие сегодня волны.
Они заходят глубже. И вот их тел уже не видно. Он берет ее на руки и просит, чтобы она обхватила его ногами.
– Держись руками за мою шею, – просит он.
Их лица близки друг к другу. Она чувствует его дыхание. Он опускает руку под воду и трогает ее между ног. Людям на берегу ничего не видно. Они видят только, как мужчина держит девочку и как они покачиваются в такт волнам. Он берет ее руку и опускает под воду.
– Ниже, – просит он, – опусти руку ниже.
Она понимает, что он спустил плавки. Волны накатывают одна за другой.
– Тебе хорошо? – спрашивает он, оголяя желтые зубы. – Хорошо?
Кажется, ее сейчас стошнит. Она отдергивает руку и кусает его за шею.
– Отпусти меня! Отпусти-и-и-и!
Когда они возвращаются домой, мама спрашивает:
– Как вода?
– У нее закружилась голова. Перегрелась, наверное, – отвечает он.
– Надеюсь, ты хорошо себя вела, – говорит мать, строго глядя ей в глаза. – Панаму надо надевать. Сколько раз я тебе говорила.
И она уходит на балкон, чтобы повесить ее купальник на веревку.
Когда Кира открыла глаза, уже стемнело. Футболку можно было выжимать – настолько она была мокрой. Последнее время она регулярно просыпается в поту. И это чувство разбитости – откуда оно?
Она села у окна с чашкой чая. Громыхающий звук трамваев ее успокаивал. Интересно, что люди делают в выходные? Наверное, ходят в кино, театры, выпивают с друзьями. Но у нее нет друзей. У нее всегда был Сережа. Он заменял ей всех. Они, случалось, ходили в кино, в театр, вместе читали книги, чаще она ему читала. А теперь?
Кира полезла в кошелек и вытащила визитку того самого паренька с рюкзачком. Долго рассматривала ее, вертела в руках. Константин Рукавишников – экскурсовод. Звонить – не звонить?
– Меня Кира зовут. Вы помните?
Они встретились на Петроградской. Прогулялись в темноте вдоль Петропавловских стен и забрели в какое-то захудалое кафе на Добролюбова. Не то кафе, не то рюмочная. Присели за стол. Костик заказал бутерброды и коньяк.
Кира огляделась. Вокруг сидели усталые неухоженные люди, и она, на удивление, почувствовала себя среди них уютно, будто попала в правильное место. Казалось, рюмочные в этом городе мало изменились с тех пор, как Раскольников выпивал с Мармеладовым.
– Ты сейчас одна?
Кира кивнула, пережевывая холодную буженину. У нее ломило все тело, хотелось побыстрее накидаться коньяком, чтобы по ногам прокатывались приятные волны.
– А как он?
– Кто?
– Муж?
– Переламывается насухую.
Костя многозначительно закивал.
Он принес еще коньяку.
– А ты сама не?..
– По вене? Не-е – не мое.
Костик рассказывал о детстве. О том, как любящие родители вывозили его летом на дачу на Финский залив. В городе бабушка водила по музеям, а с дедушкой он спешил к двенадцати часам в Петропавловку, чтобы не пропустить залп пушки. У него две квартиры, доставшиеся ему в наследство. Он их очень удачно сдает и надеется, что это будет обеспечивать его всю жизнь.
Кира слушала складный рассказ Костика, и ей пришла в голову мысль, что разница между ними такая же, как между человеком, который вчера вернулся с войны, и тем, кто, имея бронь, благополучно жил в тылу. То есть разница огромная. И ничьей вины в этом нет. А только вот сидит она теперь перед ним вся израненная, и он ей даже немного завидует. И пусть она прилично уже накидалась, но не настолько, чтобы демонстрировать ему свои раны и увечья. Дело это интимное. Не станет она с каждым делиться. Только с таким же, как она сама.
Костя смотрел на Киру, как смотрят на андеграундную картину. Хотелось бы понять, да мудрено написано. Приходится отходить на пару-тройку шагов, прикрывать глаза, вглядываться в крупные яркие мазки. Намалевано – не разобрать ничего. Только и остается – тактично улыбаться в знак одобрения.
Кира рассматривала публику в рюмочной. Напротив сидела хрупкая женщина за пятьдесят, в шляпке с недлинной вуалью. Она выпивала коньяк и закусывала бутербродом. Жевала не всей челюстью, а одними губами, отчего была похожа на птичку. После заказала кофе. Чашку держала, манерно выпятив мизинец в сторону.
Два бородача, сидевшие сбоку, были похожи на геологов советских времен. У ног их лежали потертые уставшие портфели. Мужички что-то горячо обсуждали, и было видно, что они не столько выпить пришли, сколько погреться и пообщаться, а заодно уж, разумеется, и выпить.
В Волгограде, где Кира прожила десять лет, простые люди выпивали по домам. По подворотням выпивали синяки и молодняк. В кабаки же ходили только состоятельные люди. Не было мест, где приличные люди могли пропустить рюмашку за небольшие деньги.