Вот Олег Михайлович. Весельчак. Умник. Почему же так тошнит от любых его поползновений. Что не так? С ним? Или с ней самой?
Кира рассматривала узоры на обоях.
Надо было признать, что Олег Михайлович напоминал ей хомяка, зайца, кенгуру, но она десять лет прожила в одном логове с диким зверем и сама переродилась в волчицу. И теперь, наблюдая за шуточками и ужимками Олега Михайловича, при всем уважении к нему, Кира отчетливо понимала, что силы их не равны. В минуту полного одиночества и глубокой печали она может дать слабину – не удержится и погладит его по мягким пушистым ушкам. Но когда залижет раны и наберется сил, то, пожалуй, возьмет да и съест на ужин.
В гости приходила Жанна. Она жила на одной лестничной площадке с Сережей, была в курсе всех событий, и ей не надо было ничего объяснять. Она знала, что у Киры с закуской обычно негусто, поэтому приносила все с собой. За полчаса она ловко чистила картошку, жарила, раскладывала на тарелке копченую мойву, накрывала на стол и усаживала Киру.
– Как он там? – спрашивала Кира, чиркая зажигалкой.
– Не слышно, не видно. Не пойму. Может, уехали они.
– Это вряд ли.
Кира доставала бутылку водки из холодильника.
Жанне было около сорока. Родилась она в Можайской колонии. Мать ее выпустили по амнистии. И та, освободившись, работала дворником, поскольку в другие места не брали. Побухивала, водила мужиков домой, а когда Жанне исполнилось семь лет, мать лишили родительских прав. Это была больная тема. С мужем поговорить по душам не получалось. Кира же слышала все это много раз. У нее и самой была вечно кровоточащая рана, и потому она испытывала неизменный интерес к подобным историям. Ей будто хотелось вычерпать всю грязь и боль этого мира, чтобы добраться до дна. Ведь должно же быть где-то это чертово дно.
– Она забухала, и ее с работы поперли. А хата от работы была. Знаешь, дворникам дают квартиры на первом этаже. – Жанна опрокинула очередной стопарик, не дыша, потянулась к мойве, закусила и только тогда выдохнула.
Кира задавала вопросы. Эта история не переставала быть для нее интересной. Иногда в мозгу Жанны всплывали новые подробности. Как на сеансе у психотерапевта, она входила в транс, и на какое-то время чудесным образом устанавливалась связь с прошлым.
– Ты помнишь, как тебя забрали?
Жанна воодушевлялась, заправляла жидкие крашеные волосы за уши и рассказывала:
– Да. Я неделю уже не жрала ничего, кроме пышек. Она же меня в пышечные водила. Лето было. Мы в подвале жили. А я, прикинь, помню, у меня от голода руки тряслись, когда я эти пышки ела. Но я вот думаю…
Жанна разлила еще по стопкам.
– Я думаю, – продолжила она, – раз она меня в пышечные водила, значит, любила меня. Заботилась, понимаешь. Где уж она деньги брала, я не знаю. И вот раз мы спим с ней в подвале. И вдруг нас тетки какие-то будят. Повели меня из подвала. А мать – в крик. Бьется как в тисках. Орет: «Не отнимете дите мое, суки позорные! Моя она!» Двое ее держат. Она вырывается. Кричит: «Руки вам щас перегрызу, бляди!» Вот так меня забрали в детский дом.
– Вы виделись потом?
– Она письмо мне написала из тюрьмы. – Жанна зацепила вилкой за хвост мойву, и та беспомощно повисла. – Ее посадили, за что, не знаю. За тунеядство, что ли? А может, было за что. Короче, писала она мне: «Жанночка, я сейчас познакомилась с очень хорошим человеком – дядей Петей, он тут в тюрьме работает, когда я освобожусь, мы тебя обязательно заберем. Я тебя люблю и никогда не брошу». Это мне семь лет было. А когда восемь исполнилось, пришла воспитательница, вывела меня из комнаты и сказала, что мать моя умерла. От приступа астмы.
Жанна правой рукой подняла стопку, одним глазом зорко поглядывая на болтающуюся на вилке мойву в левой руке. И вот так, подняв две руки, как дирижер, скомандовала:
– Давай выпьем за материнскую любовь, которой не страшны никакие преграды!
– Давай, – согласилась Кира.
И они выпили.
– Я же помню, у нее астма была. Помню, мы дома были, а у нее приступ начался. Она задыхается. А у нас телефона нет. Она сидит, хрипит и сказать ничего не может. Рот открывает, как рыба, а я понять ничего не могу. Потом поняла. Побежала к соседям, они скорую вызвали. Обошлось тогда.
У Жанны выступили слезы на глазах.
– Как же так вышло, не пойму я, что человек у них в камере умер? Не одна же она там была. Это она вот так же сидела, хрипела, рот открывала, как рыба, а они, значит, суки конченые, в это время у себя чай пили и конфетками закусывали? Да?
– Как у тебя с Павликом? – поинтересовалась Кира.
Жанна разлила водку по стопкам, чокнулась с Кирой, выпила, закусила.
– Сказала ему, что к тебе иду, а он мне кулаком погрозил. – Жанна изобразила Павлика, скривившегося в страшной гримасе и потрясающего кулаком. – Будешь, говорит, бухать с этой черномазой лахудрой, кровянкой у меня умоешься!
Кира от души рассмеялась, представив себе грозного Павлика.
– Он же сам всего полгода не пьет.
– Ну! А я че говорю, – заплетающимся языком ответила Жанна.