Как Вергилий, Кира провела профессора по улицам, заполненным туристами, любующимися Спасом на Крови сквозь паутинные леса, и местными работниками среднего звена, спешащими на бизнес-ланч в ближайшие кафе.
Только очутившись в небольшом подвальном ресторане «Бродячая собака», профессор осознал, что он в безопасности, выдохнул и попросил меню.
– Тут выступали Ахматова, Гумилев, Северянин, Мандельштам, Тэффи, Мейерхольд, Бальмонт…
Кира переводила рукой с портрета на портрет. Профессор шевелил губами, пытаясь запомнить сложные фамилии.
– Мощна еще пофторить?
– Что пить будете? – спросил подошедший официант.
Таблетки работали так, что грань между сном и явью стиралась. Память ухудшалась. Привычным стало состояние вечного похмелья, которое хотелось непременно нейтрализовать чем-нибудь крепким. Но в обед пить нельзя, Кира это знала, поэтому жадно опрокинула стакан ягодного морса и съела большой стейк не потому, что была голодна, а потому, что чахотку лечат мясоедением. Раньше вон вообще барсучьим салом лечились. И вылечивались.
– Мика, что мне писать в этой графе? Где я буду жить в Финляндии?
Профессор замялся. Киру это удивило.
– Вы не решили вопрос с моим жильем?
– Решил. Я дафно все решил.
– Так что же мне писать?
Профессор спрятал руки в пиджак и немного втянул голову в плечи.
– Я подумал, щто лутше жить у меня.
– То есть?
– У меня польшой дом. И окна выходят на мо-оре. Это лутше, чем общежитые.
Кира подняла глаза на профессора. Что задумал этот лысеющий ловелас?
– Мы будем рапотать каждый день вместе. Ваша комната бутэт в тругом конце дома. Я живу одын. Вас никто не будет беспокоить.
Профессор пытался улыбаться.
В конце концов, может, оно и к лучшему. Не одной в чужой стране. Не съест же он ее. Профессор все-таки.
– Диктуйте адрес.
Вещи были собраны. Часть вывезена на хранение к Сереже. Зоя Викторовна долго крестила Киру на прощание.
В пустоте чужой квартиры звенело эхо. Кира сидела за столом перед онемевшей корюшкой и открытой бутылкой пива, пытаясь ответить на вопрос, куда она едет и зачем. Да, там залив, сосны, хороший климат. И работа, о которой мечтала. Правда, это было давно. Сейчас мечты ее были просты. Лечь и лежать. И ни о чем не думать. Даже о Достоевском.
Приходила попрощаться Жанна. Рассказала, что с «говнистым» Павликом она рассталась и выходит замуж за Витька, своего бывшего одноклассника.
– Люди должны быть одного круга, понимаешь? – говорила Жанна. – Я из детдома, а Павлик все детство сгущенку родительскую жрал и спал на мягких простынках. Разве ж он мое происхождение примет? Попрекнет, и только.
Кира подложила корюшки и достала еще пива. Она была рада за Жанну.
Часом позже зашла Веруня. Как все люди, четко сознающие свое место в жизни, она не проходила в квартиру, а деликатно мялась на пороге. Кира вынесла большой пакет собачьего корма.
– Тут пятнадцать кэгэ. Дотащишь?
– Обижаешь, – возмутилась Веруня, – двадцать пять лет на судне среди мужиков…
«Эта дотащит», – подумала Кира и подошла обнять Веруню.
– Когда из больницы выйдет, не бросай его, ладно?
У Веруни от осознания возложенной на нее миссии выступили слезы.
– Какой базар, Кирюха? Ты же меня знаешь!
– И эсэмэски шли. Одно слово: «жив». Больше ничего не надо.
Веруня кивала, как старая верная собака.
Сдвинув шляпу на затылок, она взвалила мешок на себя.
– До связи, – прохрипела Веруня, заходя в лифт.
И Кира снова осталась одна.
Она не спеша отделяла зажаренные рыбные полоски от хребта и отправляла в рот. Все вопросы заданы, ответы получены, плюсы подсчитаны. Но отчего же так мертвецки грустно?
Все очень просто. Все до невозможности просто.
Немая корюшка застыла с открытым ртом, измученное пиво окончательно выдохлось, а Кира полезла в шкафчик за графинчиком.
– А че, я рад, что ты едешь.
Голос Сережи звучал, как и раньше. Не верилось, что он смертельно болен.
– Оздоровеешь там. Пьесу свою допишешь. Ты мне звони, главное. Слышишь?
Кира, запинаясь, пыталась объяснить, что едет не одна. Что там будет человек, с которым она собирается работать полгода или даже год.
– Ты же меня знаешь. Я как этот. Ну, помнишь, ты мне читала, блаженный этот. Припадочный. Бабу заполошную любил. Да ее там все любили, ну, то есть, как любили – отыметь хотели. А этот припадочный, он ее по-другому любил. Без ревности там, без этой ебли мозгов. Божий человек. А его там все идиотом считали. Ну, вот и я тебя так же люблю, понимаешь. И мне, в натуре, по барабану, малыш, с кем ты едешь. Главное, чтоб жива была и здорова…
– Кира, вы бутэтэ вино или шампанское?
– Буду.
– Вино или шампанское?
– А водка есть?
– Водка есть, – кивнул официант. – Вам нашу или финскую?
– Давайте нашу, – ответила Кира, бросив быстрый взгляд на темный экран телефона.
– Кира, вы пьетэ водку сырой?
Кира улыбнулась.
– Да, я пью чистую водку. Не мешаю.
– У нас принято водку пить в коктейль.
– Зачем портить хороший напиток? – не глядя в глаза профессору, ответила она и опять взглянула на телефон.
– Вы смелая девушка. Я так не умэю.