В том городе Кира была хозяйкой. Знала все улицы наперечет, а улицы знали ее. А деда – так вообще знал весь город. Пойти прогуляться с ним – дохлый номер. Приходилось останавливаться на каждом шагу и ждать, пока он наобнимается с усатыми дядьками в широких кепках, и те, пошумев, похлопав деда по плечу и спине, замечали Киру и начинали щипать ее за щеки. «Машаллах! Машаллах! Машаллах!» – говорили они и качали головами с восхищением. А дедовы знакомые тетки щипали Киру за щеки и, улыбаясь так, что глаз их почти не было видно, одинаковыми тонкими голосами подвывали: «Аялла! Аялла! Аялла!»
В мастерской дед не спеша, со знанием дела готовил себе обед. Можно было валяться на диване, болтать ногами и ждать, когда сварится баранина с картошкой на четырехногой электрической плитке.
– Джана, кушать иди, да-а! – нетерпеливо звал дед. – Лаваш, бери, да-а! Зелень бери! Лук бери!
Дед ел с большим аппетитом. Пальцами захватывал пучок зелени, макал в соль и отправлял в рот. Затем опрокидывал пару стопок. «Пять капель, – говорил он. – Больше нельзя – еще работать».
После работы заходили друзья. Армяне, азербайджанцы, евреи, русские. Дед выпивал еще. Становился веселым. Много шутил. Его кудрявый чуб закудрявливался еще больше.
Дед готов был скупить Кире все сокровища мира, но в советских магазинах ничего не было, поэтому по дороге домой он покупал ей яблочное пюре. А Кира непременно желала нести баночку сама в своем кармашке. Дед качал головой, но снимал заветное лакомство с железного прилавка и отдавал Кире. За углом баночка предательски выскальзывала из малюсенького кармана и разбивалась вдребезги, а пюре расплескивалось по серому асфальту. «Ай, бала, – бормотал дед, – не плачь, да-а, не плачь! Еще купим, да-а». И они снова шли в магазин. Дед подзывал темноволосую продавщицу, та приносила точно такую же баночку, дед брал ее и протягивал Кире. «Сама понесешь?» Кира качала головой. «Ну, хорошо, хорошо, джана, как скажешь, только ты решаешь, только ты», – соглашался дед. И нес баночку сам.
Бабушка работала кассиром и выдавала зарплату работникам кинотеатров города. Ее уважали. В той стране стыдно было забирать зарплату до копейки, и работники оставляли мелочь на радость бабушке. А она считала эти деньги признанием ее вклада в советское киноискусство.
Кира, заходя в кинотеатр, наскоро здоровалась с тетей Тамилой и поднималась на второй этаж, где у самого края выступа, как на краю пропасти, стоял бронзовый Ленин. Без всякого ограждения. Очень хотелось подойти к Ленину ближе и заглянуть туда, куда устремлялась его рука, – в бездну. Но было страшно. Кто знает, что придет ему в голову. И Кира пробегала мимо развевающегося ленинского пиджака быстрей-быстрей к окошку, у которого стояла длинная очередь. Приходилось протискиваться между мужчин и женщин, становиться на цыпочки. Бабушка, увидев Киру, наскоро захлопывала окошко, открывала дверь и впускала Киру, не обращая внимания на возмущенные возгласы за стеной. Наливала чай. «Йисть бу-ушь? – спрашивала бабушка и, не дожидаясь ответа, раскладывала беляши на блюдце и только после этого, не спеша, открывала окошко. – Az danış[27], да-а», – бабушка просовывала ладонь в окошко и трясла ею перед лицом загорелого дядьки. В этой стране можно было говорить не только языком, но и руками. «Bura bax[28], э-э-э, ребенка покормить не дают, bura bax», – говорила бабушка, и возгласы утихали. Во-первых, все в этой стране знали, что покормить ребенка – важнее всего на свете, а во-вторых, все хотели денег, а деньги были только у бабушки. Вот такая вот математика.
Кира могла то, чего не могли другие дети. Только ей можно было смотреть любые фильмы в кинотеатрах города бесплатно. У нее был волшебный пароль – нужно постучать в окошко и сказать: «Моя бабушка – Ольга Матвеевна». После этого заветная дверь в кинотеатр открывалась, и Кира попадала в чудесное темное царство.
Можно было просматривать фильмы по многу раз, заучивать реплики героев. Бабушка за репертуаром не следила. Главное, что ребенок под боком. На осенних каникулах после десятого просмотра Кира знала все о сицилийской мафии из фильма «Сто дней в Палермо».
Иногда фильмы были без перевода – фестивальные, говорила бабушка. Речь героев в таких фильмах звучала с азербайджанским акцентом. Японские крестьяне радовались весне и сажали рис. И это было понятно. Непонятно было, зачем японская бабуська пыталась выбить себе зубы и почему она так мечтала попасть на гору Нараяму.
Герои фильмов становились живыми, родными. Хотелось смеяться и плакать вместе с обманутой Кабирией, помочь Макмерфи выдернуть чертов умывальник и задушить сестру Рэтчед, застрелить Тенардье и поскорее рассказать Мариусу, что это именно Жан Вальжан вынес его умирающего из подземелья.
Бабушка, милая бабушка, так и не посмотревшая ни одного фильма, потому что не любит, религия не велит и потому что просто некогда; бабушка, знающая лучше всех, как приготовить настоящую молоканскую лапшу, совсем не знала, какой огромный сундук с драгоценностями она передавала Кире.