На улице Дыбенко полностью

«У тебя готова статья?» – спрашивал он, когда она возвращалась. Она щелкала пальцем по мышке. Сбоку было не различить, что именно она читает. Картинки менялись слишком быстро. «Городской пейзаж Достоевского», – подсказывал он ей. Она продолжала щелкать мышкой.

Тайком он рассматривал ее кудри, небрежно стянутые в пучок на затылке, которые хотелось выпустить на волю. Бегите, бегите, темные лошадки!

«Есть в Петербурге довольно странные уголки, – не оборачиваясь, отвечала она, – в эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на все иным, особенным светом…[30]»

Он видел только ее детскую тонкую шею, деликатную линию подбородка и беззащитное маленькое ухо.

«А знаешь, я люблю, как поют под шарманку, – говорила она, – в холодный, темный и сырой вечер, непременно сырой, когда у всех похожих бледно-зеленые, больные лица; или еще лучше, когда снег мокрый падает совсем прямо, без ветру… а сквозь него фонари с газом блистают…[31]»

И, поднимаясь со стула, шла к двери, бормоча себе под нос: «Есть что-то неизъяснимо-трогательное в нашей петербургской природе, когда она с наступлением весны вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы, опушится, разрядится, упестрится цветами… напоминает она мне девушку, чахлую и хворую[32]. Как я», – добавляла она с беспомощной улыбкой на лице.

Мика так и не понял, что со статьей. Говорила Кира слишком быстро, и слова все сплошь сложные, а его русский пока не так хорош. Именно для этого она ему и нужна – быть проводником, поводырем в этом непонятном загадочном мире, в котором он никогда не жил.

Возвращалась уже сама не своя. Что с ней?

Он чувствовал то, что, вероятно, должен чувствовать человек, рискнувший привезти с другой планеты неизвестное никому доселе существо – милое, забавное, смышленое. Но оказалось, что существо совсем не способно жить в его мире и, несмотря на всю заботу, разваливается на части.

Поначалу была надежда. Первые недели они садились вечером в гостиной и смотрели фильмы с бокалом вина. Вечернее солнце светило в окно, и ему казалось, что вот и в его жизнь пришла радость. А как будет здорово зимой, когда он украсит дом рождественскими огнями и затопит камин. И никогда-никогда не будет одинок.

Она брала конфету, рассматривала ее на свету, как бриллиант, пробовала на вкус и удивлялась, почему она соленая. «Это салмиакки, – отвечал он с улыбкой. – Знаешь, – говорил он, – есть три стадии адаптации в Финляндии. Первая – ты не любишь салмиакки, вторая – ты любишь салмиакки и третья – ты сам уже салмиакки».

«А знаешь, – говорила она, причмокивая и перекатывая конфету во рту так, что у него мурашки шли по телу, – очень жаль, что у вас не смотрят европейское кино». – «Но ведь Финляндия и есть Европа», – говорил он.

Он выносил две чашки кофе, они садились в беседку. «А хочешь, – говорил он в то время, как она гладила собаку ногой, – хочешь, я расскажу тебе о своем любимом поэте Эйно Лейно. О ранней смерти его родителей, об одиночестве, о дикой любви к поэтессе Л. Онерве. Она была замужем за композитором Лееви Мадетойей. Она изменяла Лееви с Эйно, за их любовным треугольником следила вся страна».

Кира рассматривала странные круги, образовавшиеся в кофейной пене.

«Знаешь, они тайно останавливались в гостиницах маленьких городов и обязательно устраивали скандал с драками и полицией. Поэтому сейчас на многих гостиницах есть таблички: "Здесь Эйно Лейно переводил «Божественную комедию»", а на деле – переводил он пару строчек, а остальное время они с Онервой безбожно пили. Да-да, они ведь безбожно пили. И Лейно, и Онерва. Допивались до чертиков. Крыли друг друга последними словами, дрались, а потом так же бурно мирились. А знаешь, она ведь попала в сумасшедший дом после его смерти».