Она слышала сквозь гул в ушах, как в окошко нетерпеливо барабанили. Пусть барабанят. Плевать. Пусть они все там умрут от жажды, похмелья и никотиновой недостаточности. Пусть подавятся костями вяленого леща. Или копченого. Все равно. Пусть захлебнутся водкой. Кира дрожащими от слабости руками силилась расстегнуть молнию на куртке. Молния не поддавалась. Ее бросило в холодный пот, и на какое-то время она потеряла сознание. * * *
Тофик открыл дверь ларька своим ключом. Где она? Куда подевалась эта пигалица? Он огляделся. Под старым дырявым одеялом на ящике полулежала Кира. Он потормошил ее рукой.
— Bu n?di? [6] На нее посмотри, э-э-э! — возмутился Тофик. — Почему ты лежищ тут, когда там столко народа?
Он сделал шаг и чуть не упал.
— Ай, бала! Рыбу разбросала. Что с тобой? Ты щто, пьяный, щто ли? — Тофик нагнулся над Кирой, пытаясь унюхать запах алкоголя. — Вставай, да-а-а!
В окошко опять забарабанили.
— Щас, да-а, щас! Э-э-э, на них посмотри, какой нэтэрпэливый. Трубы горят, щто ли?
Кира с трудом встала на ноги. Ее пошатывало.
Тофик вгляделся в ее лицо.
— Ты щто принимаещ, девочка? На чем сидищ?
— Я сознание потеряла.
— Что потеряла? — напрягся Тофик.
— Сознание…
Тофик силился понять, что она имеет в виду.
— В голове, щто ли, плохо стало? — он покрутил у виска.
Кира кивнула.
— Ладно. Иди спи давай. — Он сделал жест рукой в сторону двери, что означало «кыш отсюда, малявка, не мешай взрослому человеку делом заниматься», открыл окошко и обратился к нетерпеливому покупателю: — Слущай, дарагой, зачем так стучать, э-э-э? Щто ты хочешь? Бутылька водка, хорощо! Еще что? А-а-а, еще один бутылька водка, очень хорощо. Вот, дорогой, на, э-э-э, на! Вот твои два бутылька, пей на здоровье! 23
Кира пришла домой и, не раздеваясь, завалилась спать. Уже под утро она стянула с себя свитер и шерстяные штаны. Нужно было ехать на первую лекцию, но сил не было совсем, и она снова залезла под одеяло. Прикрыла глаза. Часок еще. Но через минуту оказалось, что прошло уже три часа. Вскочила и, не позавтракав, побежала на автобус. * * *
Языкознание Кира любила. Но лектор вещал так монотонно, что она прикрыла глаза и увидела здорового мужика с татуировкой в виде черепа на плече. Он подошел к ней, сел рядом и, поглаживая ее по голове, стал нараспев читать:
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня направлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси…
«Интересно, — подумала Кира, — на бандюгана похож, а Пастернака наизусть знает». От мужика веяло силой и заботой. Хотелось спрятаться в его огромных ручищах. И голос такой приятный, убаюкивающий. Кира все слушала и ждала, когда же он запнется — она бы тогда его поправила. Но мужик так и пропел до конца без запинки и на последних словах: «Жизнь прожить — не поле перейти» — поцеловал ее в темечко, как целуют детей. Кира подняла голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо, но увидела только Наташу.
— Это ты мне сейчас пела?
— Кто пел?
— Пастернака ты пела?
Наташа округлила глаза.
— Бросай ты свою работу. У тебя уже крышняк едет.
— А может, это он? — Кира показала на лектора.
— Не-е, он про Потебню рассказывал. — Наташа полистала свои записи, было видно, что ее что-то беспокоит. — А я вот думаю… прикинь, известный ученый, лингвист и всякое такое, а фамилия — просто белево какое-то. Потебня! Ужас. Мог бы и поменять. Или псевдоним взять.
Кира в этот момент все думала: почему мужик читал ей именно Пастернака? Странный выбор…
— А у второго лингвиста… Погодь… щас найду… а, вот… фамилия Гумбольдт… Ну нормально ваще?
— А чем тебе Гумбольдт не угодил? Фамилия как фамилия.
— Мы «Лолиту» на днях читали.
— Ну?
— А там был Гумберт.
— Ну и?..
— А что, если… — Наташа подняла указательный палец вверх, — лингвист Гумбольдт был прототипом набоковского Гумберта?
— Тема достойна диссертации.
— Вот и мне интересно стало. * * *
— А что там твой ухажер однорукий? — спросила Наташа, когда они с Кирой шли к троллейбусной остановке. Холодный ветер нещадно задувал им в спины. Наташина шуба защищала, как броня, а пальто у Киры надувалось черным парусом.
— Пропал.
— Куда?
— Не знаю. Обиделся, наверное.
— На что?
— Он мне чуть не предложение сделал, а мне, типа, по барабану…
— А тебе, типа, не по барабану?
— Думала, по барабану. А выходит, что нет.
— Не поняла. Ты с ним замутить хочешь?
— Не хочу.
— Правильно. Зачем он тебе нужен?
— Но и больно делать — тоже не хочу.
— Так не бывает. Либо ты больно делаешь. Либо тебе.
— Понимаешь, я дружить хочу. Разговаривать. Родство человеческое ощущать. Не обязательно же всегда помнить, кто мужик, а кто баба. Мы прежде всего люди. А уж потом — все остальное.
— Мужикам твоя дружба на хер не сдалась, — сказала Наташа, бросив окурок в урну. — Вон твой троллейбус едет. Беги!
И Кира побежала. 24
— Прищла? — удивился Тофик.
Он, нагнувшись, расфасовывал ящики с товаром.
— У меня же график, — ответила Кира, развязывая шарф.
