Кира разглядывала муравьев, оживших после зимы. Те копошились, спешили, натыкаясь друг на друга. Вот, пожалуйста! Они же не загоняются подобными мыслями, где они живут, на что и с кем. Живут себе и радуются. Не всему мгновенно находится объяснение. И Кира решила не загоняться попусту. * * *
Готовиться к сессии впервые за время учебы было приятно. В открытое окно свешивались сочные ветки клена, а на столе стоял букет сирени. У ног сидел пес. Поначалу он отнесся к Кире с недоверием, но потом, видя отношение хозяина, понял, что Кира — человек надежный.
На столе стопкой лежали книги. Кира читала, в перерывах курила, пила чай и обнималась с собакой. Было приятно обхватывать широкую шею, чувствовать запах шерсти. Через эту мохнатую громаду она набиралась сил и спокойствия и все никак не могла набраться сполна. * * *
Собака зашевелила ушами и с лаем сорвалась с места. Было слышно, как подъехала машина и через минуту внизу открылась дверь. Пес захлебывался от радости. Кира продолжала сидеть за столом. Ей тоже хотелось вместе с собакой сбежать по лестнице и запрыгать на одном месте, хлопая в ладоши. Но она не двинулась.
Было слышно, как он раздевается. Разговаривает с собакой. Вот он проверяет собачью миску. Топчется на кухне. Поднимается по лестнице. Собака клацает лапами по деревянным ступеням, подбегает к Кире, тыкается мордой в колени. Вот он подходит и тяжело опускается в кресло, вытягивает ноги.
— Думал за день-два обернуться, — говорит, он, — а вышло пять.
Кира кивает.
— Справились тут без меня?
Он трет шею, будто отлежал. Крутит головой влево и вправо. Слышно, как хрустят позвонки.
Кира замечает бурое пятно у него на шее.
— Я посижу у тебя тут, — говорит он, — мешать не буду.
Кира отворачивается, открывает книгу.
Она чувствует его взгляд, но заставляет себя не смотреть в его сторону. Боковым зрением она видит, как он гладит собаку. А через некоторое время слышит храп. * * *
Она дала себе слово не думать об этом чертовом пятне на его шее. То, что это был засос, она не сомневалась. Ну и что? Как это ее касается? Никак. Но не думать не получалось. Воображение рисовало черт знает что. Сердце сжималось, а в глазах появлялись слезы. «Вот дура, — ругала она себя. — Набитая». * * *
Теперь каждый вечер он приходил к ней на второй этаж, садился в кресло.
— А это? — спрашивал он, вытаскивая книгу из стопки.
Это был Бунин.
Ставил пепельницу у ног. Смачивал языком палец, листал страницы. Кира боковым зрением видела, как он качал головой и хмыкал.
— Не, ну чувак, по ходу, совсем рамсы попутал… Вшивые головы и обмотки на ногах… босяки и холуи… дикая, «заборная» Россия… Народ, который тебя, сука, кормил и поил… Я понимаю, голубая кровь, Нобелевская премия… Понять можно, у фраера дача у озера, слуги, а тут откуда ни возьмись появилось в рот ебись… солдатня, матросня…
Он заводился.
— Когда солдаты гнили в окопах Первой мировой, а матросов рвало в клочья на Цусиме, ему было не видно, не слышно, а тут здрасте пожалуйста… Вы нас не ждали, а мы приперлись…
Он шел на кухню и возвращался с пивом. Открывал бутылку себе и ей.
В комнате было уютно: пахло мужским телом и влажной собачьей шерстью, а абажур раскидывал желтую лапшу на письменном столе. В кресле сидел большой человек, на коленях у него лежала раскрытая книга, у ног — сидела большая собака.
Человек и собака спали.
Кира трогала его за плечо. Он разлеплял глаза, озирался по сторонам, вставал и брел к себе в комнату. Собака послушно плелась за ним. Кире чудилось, что ни ему, ни псу не хочется уходить. Чего только не причудится. А может, это ей не хочется. Кира гнала от себя эти мысли. Она помнила про засос на его шее.
Жизнь становилась все менее понятной. * * *
Приходили его друзья. Бритые, в спортивных костюмах. Шли на террасу, широко расставляя руки и ноги. Кира рассматривала их через стекло на кухне. Смешные. Как ощетинившиеся коты. Стараются выглядеть крупнее, пугают друг друга.
Она одевалась, перекидывала сумку с книгами через плечо, выходила во двор. Шла к калитке. И слышала у себя за спиной:
— Твоя баба, Серый?
— Студентка. К сессии готовится.
Она слышала дикий гогот позади себя.
— Любишь ты, Серый, попиздеть.
— Пацаны, кто еще хочет помочь несчастной студентке? — предлагал кто-то. 14
Серега сам запутался. Пригласил девку по пьяни пожить. Жалко стало. Дите совсем. Ни родных, ни друзей. Помочь некому. А теперь херня какая-то происходит. Ганс ржет. Все ржут. И он сам над собой ржет по-тихому. Не, ну в натуре. Подобрал на улице, а теперь вечерами в комнате у нее трется, Бунин, Достоевский, хуе-мое. Нет чтобы в постель затащить, да и дело с концом. Так нет же. Объявил всем, что она не такая и не для этого. А теперь — видит око, да зуб неймет. Когда уж суета эта закончится?
