Котлеты были сочными, а пюре воздушным. Неужели у этого человека все, за что он ни возьмется, получается с такой легкостью? * * *
Чтения стали ежедневными. Казалось, к сессии готовились двое.
— Я понимаю, фраер свое место в жизни искал. Хотел мировую справедливость восстановить. А бабку-то за что? Она, скажи, как накосячила, что он ее топором? Вредная бабка, но это ж не повод. Пахана на районе завалить — другое дело. Зауважали бы. Глядишь, и сам паханом стал бы.
Серега снимал свитер, будто от долгого чтения перегревался.
— Я вот когда освободился, ко мне все по-другому относиться начали. Сама посуди, до этого я кем был? Кто меня знал? А когда вышел, все в курсе были — Серега-казак откинулся. Я же другим человеком вышел. Так что правду говорят, все что ни делается — к лучшему. А бабку топором — это ж зашквариться по полной. * * *
— В натуре, поперся чувак один на Сахалин! Рисковый, ниче не скажешь. Своими глазами эту жизнь увидеть хотел. Поверь, того, что я видел, на десять книжек бы хватило. Но я не писатель. А он хотел своими глазами. Понимаешь? Он же с каждым заключенным поговорил. Каждого выслушал. * * *
— Прикинь, сюжет, а? Поругались два друга, и один решил другого поднапрячь, по-нашему говоря, раком поставить. Отжал у него дом, имение и крестьян с крестьянками. А сын в доме окопался, урядников пожег на хер, а потом разбойником стал и в лес ушел. Вот это я понимаю! Вот это по-нашему! Наш ответ Робин Гуду! * * *
— Кирюш, со стихами у меня не очень. Сложно. Вот женщина пишет. Понагородила. Хрен поймешь. Зовут как?
Серега переворачивал обложку книги и читал.
— Цветаева. * * *
Он приходил на рынок позже обычного. Ганс сидел в вагончике, листал тетрадь, сводил дебет с кредитом.
— Ухайдокала она тебя, — качал головой Ганс, — лица на тебе нет.
— К сессии готовились. На любой билет готов ответить, зуб даю! Кроме поэзии. Не даются мне стихи, и все тут. Прикинь, Ганс, у нее кота зовут Ося в честь Остапа Бендера, а черепашку — Гиппиус. Я думал, мужик, оказалось — баба.
Гансу все это не нравилось, но он прощал Сереге его слабости. Ганс, к примеру, любил толстых баб. И все на рынке это знали. Если у Ганса баба, значит, весит она не менее центнера. А Серега студенток любил. Каждому свое. 16
Давно это было. Приходила еврейская двоюродная бабка и читала стихи. Разные: и детские, и взрослые. А через год оказалось, что Кира помнит их наизусть. Часто не понимала, о чем стихи, а только произносила слова заветные, и слезы катились не спросясь. А мать все бегала и кричала, нечего, мол, дитю голову забивать. Она и так не в себе. * * *
Светлана Георгиевна листала исписанную стихами тетрадь.
— Знаешь, Кирочка, у нас при Союзе писателей студия есть. Я тебе рекомендацию дам. Хотя тебя с твоими стихами без всяких рекомендаций отхватят с руками и ногами.
Союз писателей! Кира смотрела на преподавательницу как на добрую фею.
— Дам тебе телефон председателя. Вернее, председательши.
Она указательным пальцем поманила Киру к себе, и та наклонилась к ее уху.
— Председательша — графоманка и любительница выпить, — произнесла преподавательница шепотом, — но тебе, дорогая, на это должно быть наплевать. Поняла?
Кира кивнула.
— Они там все пьют. Что ж теперь? — Светлана Георгиевна развела руками. — Стихи не писать, что ли? Зато пьющие люди обычно терпимее к чужому творчеству, чем трезвенники. Для поэта важна литературная среда. В литературе, как в саду, — все цветы должны цвести. Не нам судить.
Так Кира попала в литературную студию при Волгоградском союзе писателей. * * *
Председательша оказалась грузной женщиной с глазами старого спаниеля.
— Недурно. Весьма недурно, — приговаривала она прокуренным голосом.
Кире не верилось, что эта вымотанная женщина пишет стихи. Казалось, ей не хватало воздуха. Она совершала усилие, произнося каждое слово.
— А что у вас есть из гражданской лирики?
Кира замялась.
— Вот вы все так. О бабском счастье писать горазды, а вот чтобы о степях Поволжья, отвоеванных нашими дедами, о Сталинградской битве, о Мамаевом Кургане… У всех одно на уме. А тут вон вообще…
Председательша ткнула пальцем в тетрадь.
— Зоопарк целый: коты, черепахи… Животный мир я тоже уважаю, но… Ладно, — она поочередно сначала большим, потом указательным пальцем вытерла уголки губ, — приму я вас. Но только с одним условием, чтобы вы к Новому году мне для сборника написали что-нибудь стоящее.
Кира кивнула.
— Мастерская у нас раз в две недели. По средам. Вечером. И прошу вас — чтобы никакого алкоголя! * * *
— Охренеть, Кирюха! Союз писателей! Вот это ты взлетела!
— Это просто мастерская. Там начинающие поэты занимаются, — оправдывалась Кира.
Но он этого не слышал.
— Сказать, что я тобой горжусь, это, блядь, ничего не сказать! Я… — он искал подходящее слово. — Я…
Он посмотрел на стену. На стене висела картина «Рыбаки на привале».
— …ошарашен я, короче.
