— Вот оглашенный! Почему не предупредил?
— Нежданчиком решил.
— Он решил, значить. А у меня ни пирогов, ничего нет. А он с гостями, — женщина кивнула в сторону Киры.
— Угомонись. У нас своего добра полный багажник. Вон лучше человеку помоги. Укачало ее.
Женщина взяла бледную Киру за руку и повела за собой, тяжело переваливаясь с одной ноги на другую, как утка.
— Пойдем, дите, со мной. Я как похляжу, уморил он тебя. Етот охлашенный по дорогам так скачить, так скачить, что мне сердцем кажный раз плохо деица. Доскачица однажды! Ой, доскачица!
Женщина погрозила кулаком в пустоту.
— Не галди! — крикнул вслед матери Сережа и пошел к машине.
Рэмбо, поскуливая, перебирал лапами. Ему тоже хотелось пойти за Кирой, но он ждал отмашки хозяина. * * *
— Зоя Викторовна я. Не знаю уж, как тебе сподручнее, хошь, тетей Зоей зови. Тебя-то как звать?
— Кира.
— Не слыхала такого имени. Русское имя-то? Православное?
— Не знаю.
— Тах ты ж некрещеная, что ли?
— Нет.
Зоя Викторовна покачала головой и полезла в холодильник.
— Припекаить на дворе. Ирьяну хошь?
— А что это?
— А ты попробуй.
Зоя Викторовна налила белый напиток в стакан.
Кира выпила.
— Нравится?
— Знаете, — сказала Кира, — я в Азербайджане жила, там пили похожий напиток. Айран назывался. Мне Сережа рассказал, что вы из казаков, а казаки они много у турок заимствовали. То есть напиток этот турецкий, скорее всего, а казаки переняли рецепт.
Зоя Викторовна так и не поняла, понравился ли напиток Кире.
— Ой, намудрила, — убирая бидон в холодильник, сказала Зоя Викторовна, — отродясь мы ирьян пили. А турок у нас тут днем с огнем не сыщешь. * * *
Сережа укладывал продукты в холодильник. Зоя Викторовна, заговорщицки наклонившись, говорила ему под руку:
— Девчушка-то нерусская, поди?
— Русская, русская.
— Некрещеная?
— Покрестим.
И, будто поняв, что сын не настроен на диалог, распрямлялась и, упирая руки в боки, скандально вопрошала:
— А пива куда столько набрал? Ты смотри на него! А водки! Водки-то! Царица Небесная!
— Не галди!
— Ей-то хоть восемнадцать есть? Почто дите спаиваешь, бесстыжий?
— Не галди, тебе говорят! * * *
— На Дон пешком пойдем. Тут недалеко.
Они шли по улице, и Кира замечала в окнах домов любопытные лица. Чумазые дети, игравшие в лопухах, выползали на нее посмотреть.
Сережа ухмылялся. * * *
— Вот тут местечко, я тут в детстве рыбалил. Тут хорошо.
Он выложил из рюкзака пиво и рыбу.
— Садись. Щас посолонцуемся чуток и купаться пойдем.
Трава в мае чистая, на ней приятно сидеть и лежать.
Кира смотрела на Дон, на деревья, склоняющие к воде свои гибкие ветви, на паром, переправляющий людей с одного берега на другой, и думала, что нет тут ни Пастернака, ни Цветаевой, ни библиотек, а люди здесь живут. Живут своей жизнью. Не лучше и не хуже.
— Это синец, гляди. — Сережа разрезал рыбу ножичком. — Получше, чем рыбец, будет. Хотя некоторые и считают иначе.
Пока Кира пробовала разную рыбу, она слушала о том, как ее нужно ловить, потом солить, вымачивать, а уж потом вялить. Чехонь, лещики, подлещики…
Сережа сидел на траве, подогнув одну ногу под себя.
— Пузырь надо аккуратно отделить. И поджечь. Гляди.
Он чиркнул зажигалкой. Пузырь заскворчал и начал скукоживаться на глазах.
— Ешь.
Кира жевала что-то, похожее на горелую жвачку с привкусом рыбы.
— Вкусно?
Она не спешила. Ей хотелось лучше распробовать.
— Нет, ты скажи. Вкусно? * * *
— А эта, гляди, пузатая какая. Стопудово с икрой. Икру любишь?
— Люблю, — ответила Кира, вспомнив трехлитровую банку с черной икрой.
— А молоки? Некоторые молоки больше любят.
Икра оказалась не такой, как в банке. Она была мелкой и очень соленой.
Сережа поднес Кире бутылку пива.
— Сбей соль немного. * * *
Сережа рассказывал про друзей, которых больше нет. Один погиб в Афгане, другой скололся, третьего убили в пьяной драке. Отца вспомнил. Любил он его. Многое прощал. И загулы, и женщин. Потому что была между ними дружба мужская и понимание. О пасеке рассказывал, о том, как помогал соседу Борщу. О дедушке, который всю жизнь проработал в рыбинспекции. Кира слушала, и люди, которых она никогда не видела, оживали. Вот она уже слышала их голоса. Видела их улыбки, походку. Целая жизнь проходила у нее перед глазами.
Потом они с Серегой плавали, прыгали с тарзанки и при этом столько хохотали, что у Киры сводило скулы от смеха.
— Ты не так прыгаешь. Ты разбегись, — говорил он.
Подставлял скрещенные руки, она вставала на них одной ногой и, отталкиваясь другой, прыгала в реку. Делала сальто. Она была гибкой и легкой. * * *
Они лежали на траве, упираясь локтями о землю и подставляя спины игривому солнцу. Смотрели на речку.
— Знаешь, Кирюх, вот я ехал сюда и понимал: пора, бляха-муха, эту девку в койку затащить.
Что-то ухнуло у нее внутри.
Он посмотрел ей в глаза, не улыбаясь.
— Ты пойми меня правильно. Скажи я сейчас матери, что у нас с тобой ничего не было, она не поверит. Решит, что захворал, и по бабкам меня потащит.
Сережа сорвал василек и стал крутить его между пальцев туда-сюда.
