— Всю дорогу я представлял себе это, ну сама понимаешь. Волосы твои, — он потрепал траву, — как буду перебирать кучеряшки, на палец накручивать, как этот цветок. На колени тебя посажу. Так мне все это хорошо представлялось. А сейчас… даже сам не знаю, что со мной такое… херня какая-то, честное слово. Не то что боюсь я. Тьфу ты…
Сережа выбросил василек и тут же сорвал другой.
— Ничего я не боюсь и никого. Тут другое.
Сережа снова посмотрел на реку. Там проплывала утка с утятами.
— Испортить боюсь, понимаешь? Хорошо мне. Слов нет, как хорошо. Вот мы с тобой тут в воде дурачились. Веришь — нет, да я тысячу лет так не смеялся! Ни с одной бабой так не смеялся. А тут детство вспомнил. И сам как будто ребенком стал. Я и забыл, какой я есть на самом деле. И я не хочу этой вот херней, — Сережа потряс васильком, — все испортить. Понимаешь?
Кира кивнула.
— Я родство ощущать хочу. Вот так, как сейчас. Что мы с тобой прежде всего родные люди, а уж потом — мужик и баба. Понимаешь?
Он встал и потянулся за футболкой.
— Мясо замариновалось. Мать там уж, небось, извелась, где мы и что. * * *
Они шли той же дорогой обратно, люди во дворах все так же с интересом оборачивались.
«Этот человек был в тюрьме, — думала она. — У него наколка на груди — череп, пробитый кинжалом, и змея, обвивающая кинжал». Она вспомнила здоровяка из сна. У того был череп. Сознание немного недоработало. Самую малость.
А вдруг он и есть тот человек, с которым ей суждено прожить жизнь. А вдруг? * * *
Сережа нанизывал скользкие куски мяса на шампуры, а Зоя Викторовна суетилась на летней кухне. Кира порывалась им помочь, но он шикнул на нее, разъяснив, что она в гости приехала, а не батрачить, и место ее в первом ряду, то есть на лавочке. «Сиди и наслаждайся», — приказал он и вручил ей бутылку пива.
Зоя Викторовна двигалась между домом и летней кухней перебежками, будто очень спешила куда-то. Пробегая мимо Киры и Сережи, она рапортовала громко, но будто не им, а в воздух:
— Опару поставила. Завтра пироги будут.
И бежала дальше.
Сережа ухмылялся.
— Глянь, мать как электровеник. А говорит, ноги больные. И давление. * * *
— Ну че ты пристала. Не хочет она жить с матерью. Вернее, та с ней не хочет. И не надо.
— Мать же все-таки, — качала головой Зоя Викторовна.
Они сидели на летней кухне. Ели шашлыки. По стопкам была разлита водка.
— А хочешь, Кирочка, я тебе заместо матери буду?
Кира не знала, что ответить.
— Я о дочери всегда мечтала. А мне охлашенный вон достался. А у злыдни этой, — Зоя Викторовна мотнула головой в сторону, где, по ее мнению, располагался Волгоград, в котором и жила «злыдня», — дите, поглянь, какое доброе, а она не ценит.
— Не лезь, — буркнул Сережа, — первый день человека видишь, а уже вот она — мамаша выискалась.
— Ласка всем нужна. И телку, и телочке.
Зоя Викторовна погладила Киру по руке.
Сережа подмигнул Кире и потянулся за бутылкой водки. * * *
Кира разомлела. После целого дня, проведенного на солнце, лицо ее горело.
Как в густом молочном тумане слушала она истории Зои Викторовны о том, как дом этот в 1905 году купили в Озерках и переправили через Дон на санях, а потом уж на конях и быках везли. Мать ее, Еликанида Афиногеновна, замуж за подполковника вышла в сорок втором году. Полк отца в Утинке воевал, это двенадцать километров от Дона. Мать-то красавица была, косы длиннющие, сама «длиногачая» [25], не то что она сама; и Зоя Викторовна задирала юбку, показывала свои ноги в доказательство того, что у матери ноги были гораздо лучше.
«Тогда ведь как было, — рассказывала она, — так просто не давали. Не то что сейчас — раздают направо и налево кому ни попадя». И Зоя Викторовна взмахивала полотенцем сначала направо, а потом налево. А раньше: хочешь девку — женись. И подполковник женился. Мать забеременела, ему надо было переезжать, полк дальше шел. Их с матерью отправили в эвакуацию в Самарканд. А тут война и голод, и молоко у матери пропало. И у восьмимесячной Зои Викторовны рахит развился. Выкормили ее молоком ослицы. Оттого она такая маленькая и ноги колесом. И опять Зоя Викторовна показывала свои многострадальные ноги.
Бабушка ее в сорок третьем ходила в Сиротино восемнадцать километров пешком кормить немецких солдат, а своим младшим детям с их стола объедки приносила, так и выжили.
