И вроде бы не было ничего особенного в его простых словах, а все же тепло делалось, и свет шел, и хотелось жмуриться, как от солнца.
Он сидел на краю кровати, гладил ее по волосам, перебирал кудри, наматывал на палец.
— Вот ведь как же мало человеку надо для счастья. А мы ж все как та старуха с ее гребаным корытом. Все мало нам.
За окном послышалось поскуливание собаки.
— Псина заждалась. Вставай. На лошади тебя покатаю. Как царевну. Ты же именинница сегодня. * * *
За этот день так много всего было, что, прожив его, Кира чувствовала, что прожила жизнь.
Ходили в гости к пчеловоду Ивану Иванычу, пробовали майский мед и рассуждали о том, чем гречишный мед лучше липового и что такое диастаза.
Иван Иванович в своей шляпе похожий был на старичка-боровичка, беспрестанно улыбался и говорил нарочито громко:
— Ох, Сережка, ты и чертяка!
А потом шепотом, но так, что Кира слышала:
— Девка нерусская, я похляжу?
— Да русская, русская, — отмахивался Сергей.
— Ну-ну, я и хаварю, — качал головой пчеловод, — курчавая только больно.
А потом подмигивал Кире:
— Волковская порода. Берегись его, девка! * * *
Ходили на могилы. Кира слушала истории. Много историй. И снова люди прорастали. Водили вокруг нее хороводы. И тетка Маша, и баба Саня, баба Ликаня, дед Афиноген и еще, и еще. Садились в круг и гутарили.
Могилы, поросшие степным сорняком. Свежевыкрашенные оградки. Выцветшие лица на овальных выпуклых фотографиях. Неужели они все умерли? Да вот же они. В этом здоровяке с коротко стриженным затылком. Слышно, как говорит он их языком, сыплет шутками. И в эту минуту Кира вдруг поняла. Никто не умирает! Нет! Жизнь, как вода, обкатывает людей, превращает в камешки-голыши, а другие люди укладывают их в сундук и берут с собой в дальнее плавание. Навсегда. * * *
Сережа ходил по знакомым, а Кира с Зоей Викторовной сидели во дворе, лузгали семечки.
— За девку он вступился. Драка была. А он влез. А рука у него видала какая? А потом подруга девкина подбежала, шалашовка еще та, и двое дружков подоспели. А Сережа там всех уложил. А одного покалечил. Хорошенько так. Ему тогда уж восемнадцать было, а остальным еще не было. Вот он по полной и получил. Андроповские времена. Тогда не церемонились. Если кто с работы ушел или днем кого в магазине застукали, так зараз сажали. За тунеядство. Слыхала? А сейчас вон гляди, — Зоя Викторовна обвела рукой вокруг, — полстаницы бока отлеживает — и ничего. А тогда так вот было. За спекуляцию сажали. А сейчас все, вон, торгують — и ничего.
Пес Рэмбо сидел рядом у лавочки, прислушивался и пытался понять. Куры и утки, совсем потерявшие совесть, шныряли туда-сюда и отвлекали его от интересного разговора.
Зоя Викторовна поднесла сковороду с семечками Кире, та зачерпнула горсть.
Зоя Викторовна раскусывала семечки, глядя куда-то вдаль, будто именно там и крылась разгадка трагедии ее семьи.
— Мы уж судье и восемьсот рублей, и норковую шапку отнесли. А девкам — женам пострадавших — серьги золотые. Но не вышло ничего. Покалеченный был братом следователя. И она, сестрица его, состряпала дело.
Зоя Викторовна придвинулась к Кире, взяла ее под локоть и, оглядевшись по сторонам, прошептала ей на ухо:
— Тогда давали от двух до восьми, покушение на убийство, а сейчас, мне сосед хаварил, это мелкое хулиганство. Видала? И сидело мое дите с ворами и убийцами. Вот тебе и судьба.
И, снова принявшись за семечки, добавила:
— А уж когда вышел он, мы его не узнали. Другой человек. Не мой Сереженька. Все понятия у него какие-то. Друзья-товарищи. Девки одна другой краше. Но мне-то сразу видать, что все они, прости хоспади…
Зоя Викторовна сплюнула.
— Ну, ты поняла, да?
Кира кивнула.
— И хде он их только находил? Бывало, в дом к нему приеду, а там — мама родная… стыдоба.
Зоя Викторовна опять взяла Киру под локоть.
— По тебе-то сразу видать, что ты слегка прихехетная. Ты уж прости меня, я что вижу, то и говорю.
— А что такое «прихехетная»? — зачерпнув еще семечек из сковороды, поинтересовалась Кира.
Зоя Викторовна смерила Киру взглядом, будто вычисляла, готова ли та к суровой правде.
— Маленько того, — Зоя Викторовна покрутила пальцем у виска и тут же ухватилась за локоть Киры, — но ты не думай, хто знаить, мож, моему сыну именно такая и нужна. Мож, он сам того. Он же щипцовый, слыхала? Я его двадцать часов родить не могла. Щипцами его тянули. И вот тогда еще мне акушерка сказала, что все щипцовые — того… прихехетные. * * *
Днем так зажарило, что сбежали на Дон.
А вечером, когда солнце садилось и ветер утих, он посадил Киру на коня и, держа того под уздцы, пошел впереди.
— Слышишь, как степь шумит? — спрашивал он.
Тысячи мельчайших звуков сливались в один, и казалось, что шумит море.
— А запах чуешь? Он мне по ночам снится. — И Сережа вдыхал всей грудью.
И Кира вдыхала что было сил в надежде, что и ей передастся сила степная.
Солнце скрылось за горизонтом, но продолжало гореть, и пожар этот объял небо и землю. Все залито было красным цветом, и казалось, что нет городов и людей, а есть только степь, солнце и они вдвоем. И так будет всегда.
