«Мика, мальчик мой, — пробормотала она и попыталась приподняться, опираясь рукой на костыль. — Принеси мне бутылочку на Рождество. Это же святой день. Мне так одиноко здесь». Глаза на чужом заплывшем лице казались родными. «Праздник же все-таки», — повторила она.
Где он ей достанет спиртное? Ему не продадут.
— А ты у папы из шкафа возьми. У него много. Он и не заметит.
— Из шкафа?
— Из шкафа.
И он сделал, как она просила.
В тот же вечер.
А на следующий день за рождественским обедом отец сообщил, что Пяйви больше нет. «Кто-то из ее дружков пронес виски в больницу», — добавил он. Она выпила разом всю бутылку, выкрала ключ у вахтера, поднялась на крышу и шагнула вниз. Отец пошел к барному шкафчику за рождественской бутылкой вина. Сейчас он увидит пропажу. Сейчас все поймет. Разверзнется земля и поглотит всех. И его, и маму, и папу. Исчезнут и шкафчик, и рождественский окорок, и запеканки. Мама, не ожидавшая конца света, снимала с копченого лосося кожу. Отец вытащил бутылку вина, повертел ее в руках и пошел за штопором.
Барный шкафчик — черная дыра, затягивающая людей. Много лет Мика видел его в кошмарных снах. Дверца откидывалась, как нижняя челюсть у жирного блестящего бегемота. «Мика, мальчик мой, — слышал он осипший голос Пяйви. — Всего лишь одну бутылочку. Это же святой праздник». Мика тянул дрожащую руку в разинутую пасть. «Всего лишь одну бутылочку», — хрипела умирающая Пяйви. Рука шарила в пустоте. Нет ничего. Ни одной бутылки. Ни одной. Ни одной.
И вот кошмар стал явью.
Каждое утро он со страхом открывал черную дверцу. Содержимое шкафчика скукоживалось на глазах. Ополовинилась бутылка кальвадоса, затем испарился виски, за ним — текила. Коньяк держался неделю, но и его иссушило. Бутылки с крепким алкоголем были выпиты наполовину. Затем на несколько дней наступило затишье. А через два дня бутылки стали исчезать одна за другой. Будто их никогда не было. Пиво в гараже держалось дольше всего. Но и ему пришел конец.
Мика Лехтинен ходил по дому, не зная, что делать. С чего начать? Поговорить? Спрятать оставшийся алкоголь? Вариант позвонить в университет он не рассматривал. «Все обойдется, — говорил он сам себе, — надо только подождать».
«Надо чаще гулять», — думал он и звал ее на прогулку. Спрашивал: «Хочешь, соберем чернику?» Они брали небольшие ведерки и шли в лес. Она осматривалась, садилась на корточки, закидывала пару ягод себе в рот, несколько — в ведро и, с трудом выдыхая, выпрямлялась. «Я посижу», — говорила она и тяжело опускалась на камень.
Предлагал прогуляться в городе — лето же, так много всего вокруг. Уютные террасы, уличные фестивали, театры. Но она отнекивалась. «В свободное время я пишу», — говорила она. А что, не хотела рассказывать. «Свое, — говорила, — пишу свое».
А он так надеялся, что и его книгу удастся дописать. Но по мере того как испарялся алкоголь, работа над книгой слабела и чахла.
По утрам он смотрел на часы. Девять. Не хотел ее будить. Они же взрослые люди. Важна договоренность.
В кабинет она приходила в одиннадцать, объясняла, что плохо спала. Не ела. Садилась от него подальше. «Не хочу заразить, — говорила она. — Грипп, наверное. Пройдет. Не опасно. Но лучше не рисковать».
Сидели по разным углам. Она включала ноутбук, а сама смотрела по сторонам, как пленник, ждущий удобного момента, чтобы сбежать.
«Пойду покурю», — говорила и выходила во двор, прихватывая с собой пса. Через оконное стекло он видел, как она закуривала, а затем вороватым движением вытаскивала из кармана телефон и спешно уходила за угол. Кому можно звонить по несколько раз в день, удивлялся он. У нее же нет никого кроме матери, с которой она не общается. Отец пропал. Остается только… Черт, не может быть. Ну, да-да, конечно! Как он сразу не догадался. Больше некому. Телефонный счет за первый месяц составил около двухсот евро.
«У тебя готова статья?» — спрашивал он, когда она возвращалась. Она щелкала пальцем по мышке. Сбоку было не различить, что именно она читает. Картинки менялись слишком быстро. «Городской пейзаж Достоевского», — подсказывал он ей. Она продолжала щелкать мышкой.
Тайком он рассматривал ее кудри, небрежно стянутые в пучок на затылке, которые хотелось выпустить на волю. Бегите, бегите, темные лошадки!
«
Он видел только ее детскую тонкую шею, деликатную линию подбородка и беззащитное маленькое ухо.
