— I want to smoke, — сказала она без акцента.
«Явно не русская, — подумала Мила. — Зачем они меня вызвали? Ошиблись?»
— You can't smoke in the hospital, — ответил доктор и обратился к Миле: — Aloitetaan nyt. * * *
Миле следовало переводить с финского на русский и наоборот.
— Как вас зовут? — спросила Мила.
— Вы говорите по-русски? — без удивления спросила девушка. — Я хочу курить. Скажите им. Меня зовут Кира.
— Сколько вам лет?
— Я курить хочу.
— Сколько вам лет?
— Тридцать.
— Вы знаете, где вы находитесь?
Девушка спрятала ладони под себя, желая справиться с дрожью, и покосилась на санитаров.
— Это психиатрическая лечебница, — подсказала ей Мила.
— Хитрый черт все-таки упек меня в психушку… Как Мадетойя Онерву.
Мила перевела врачу, тот вскинул брови и сделал запись в блокноте.
Девушка чихнула раз, потом второй и третий. Взяла поднесенную санитаром салфетку, долго сморкалась и все никак не могла высморкаться. «Такая тщедушная», — подумала про нее Мила, казалось, с каждым чихом она сдувается на глазах.
— Вы догадываетесь, почему вас сюда поместили?
Девушка посмотрела на санитаров, потом на врача и затем на Милу. Казалось, она оценивала, можно ли говорить этим людям правду.
— Я, по ходу, с выпивкой переборщила. Я отдам. Деньги есть. У меня контракт.
— Вы не выходили из комнаты три дня. Почему?
Она ответила не сразу.
— Притомилась. Где этот книгочей, а где Петербург Достоевского? Я писала свое.
— Вы не хотели с ним работать?
— Не о чем с ним работать.
— А почему вы не вернулись в Санкт-Петербург?
— Телефон мне вернут?
— Вы звоните родным?
Она кивнула.
— Кому именно?
Девушка молчала.
— Вы звонили мужу?
Она кивнула.
— Когда вы с ним говорили в последний раз?
— Вчера. Или сегодня. Я уже не помню.
Врач перебирал бумаги, делал пометки, после чего задал вопрос, который Мила не смогла перевести сразу. Первый раз с ней было такое. Вроде бы слова все знакомые, а только не собрать их вместе. Ей даже на секунду показалось, что это она сошла с ума.
Врач повторил вопрос. Только выдохнув и досчитав про себя до десяти, Мила смогла произнести:
— Ваш муж умер в начале июня. Сейчас конец августа. Вы понимаете, что все это время говорили с мертвым человеком?
— Я знаю, — ответила девушка, сморкаясь в салфетку. — А когда мне можно будет покурить? 14
Мила теперь ходила в лечебницу каждый день.
— Я должна зачитать вам диагноз, — сказала она, присаживаясь на кресло у кровати.
Кира лежала на спине. Глаза были закрыты.
— У вас депрессия, посттравматический синдром, шизоподобное расстройство и алкоголизм. Шизофрения не подтвердилась.
«Спит, что ли», — подумала Мила.
— Как вы себя чувствуете?
Кира открыла глаза, но продолжала лежать не шевелясь.
— Вы хотите выйти из больницы? Вы планируете вернуться в Россию?
— Почему мне ноутбук не отдают?
— Врач считает это небезопасным для вас.
Кира перевела взгляд с потолка на переводчицу.
Мила читала бумаги, оставленные ей врачом.
— Вы разговариваете ночью? — спросила она.
— Меня подслушивают?
— Вы говорите с ним? * * *
Мила чувствовала себя беспомощной. Чем помочь этой загнанной лошадке? Через месяц ее выпишут, и она поедет домой. А есть ли у нее дом? Дом должен быть у всех. В Финляндии эта проблема решалась легко. Нет жилья или денег на съем — поможет государство. А как там, в России, Мила уже не помнила и не хотела помнить. Нет, ей однозначно надо увольняться. Уже полдня она думает о ней. Куда ж это годится? Так ведь никаких нервов не хватит — загремишь сама в больничку или, хуже того, начнешь разговаривать с духами. А девка упрямая: вбила себе в голову, что она и муж ее — навсегда вместе и на земле, и на небе. Бывает же такое. Зациклилась. Такая реакция на стресс. Врач не дает положительных прогнозов. Считает это дефектом личности, а не болезнью. Так основательно она вбила это себе в голову, что переубедить ее вряд ли удастся. Единственное, чем можно ей помочь, — вывести из алкогольного психоза и депрессии. За месяц-два врачи, конечно, мало что успеют. Процесс это длинный и сложный. На всю жизнь, по сути. Но хорошее начало положить можно.
Мила притормозила у серого здания с вывеской Loytoelaintalo, заглушила мотор. Какое-то время она сидела, уставившись в руль, после чего вышла и быстрым шагом пошла к зданию. А через полчаса вышла с маленькой черной собачкой в переноске. 15
По сути, это даже не палата, а комната. Вокруг чисто, бело и безлюдно. Есть телевизор. Но она его не включает. После завтрака выходит во двор, прохаживается между клумб, усаживается на скамейку, с которой открывается вид на речушку.
Шевелит губами. Ей кажется, что никто ее не видит.
«На Оккервиль похожа», — говорит он. Она кивает. «Что болит у тебя?» — спрашивает он. Она пожимает плечами. Вроде бы все сразу и ничего конкретного. «У кошки заболи, у собаки заболи, а у Киры заживи», — приговаривает он ей на ухо. Она мотает головой: пусть кошка и собака останутся здоровыми. «Это же заговор такой, глупыха, — смеется он. — Стопудово сработает». Но она не смеется. Она разучилась смеяться. Да и плакать тоже.
