А Зоя Викторовна, всегда считавшая сноху «прихехетной», теперь встала на ее защиту и ревностно затыкала станичникам рты. Нормальная она, нормальная! На себя похлядите, ироды! А сама тайно поглядывала на Киру из-за цветастой кухонной занавесочки, беззвучно плакала, прикрывая широкой ладонью рот, и, выплакавшись, по три раза крестила ее через оконное стекло. А Кира, не замечая ничего вокруг, собирала яблоки и шевелила губами ему в ответ. «"Симиренко" — самое то, — хвалил он. — Слышь, ты не спеши обратно. Поживи тут. Отдохнись. Где Дон — там и правда! Ходи прямо, гляди смело!»
Герда, так до конца и не поверившая в свое счастье, лежала под лавкой и чутко всматривалась в лицо бормочущей Королевы и никак не могла взять в толк, с кем же она разговаривает. Собака с тревогой вертела головой, шевелила ушами, принюхивалась. Кроме кур и кота нет никого. Не с ними же. С кем же тогда? А потом… успокоилась. И Зоя Викторовна успокоилась. И все успокоились. 19
Кто-то невидимый штопал потрепанные нервы. Он же терпеливо складывал хитроумный пазл из крошечных частей, раскиданных по темным углам. Первой вернулась улыбка. Затем расправились плечи. Сердце перестало беспричинно заходиться от малейшей глупой мыслишки, а вместо навязчивого желания нащупывать в кармане сигареты с зажигалкой появилась привычка крутить черный локон, свисавший со лба. Ну и ладно. Крути себе на здоровье! Перины Зои Викторовны, любовно сбитые еще ее матерью, заботливо вбирали в себя все ненужное, всю шелуху. Тогда, десять лет назад, как бездомные собаки, греющие друг друга, прижимались они боками. С того времени прошла жизнь. Она успела умереть и родиться заново. И он по-прежнему с ней. Как договаривались. Без динамо. Вместе навсегда. И тут и там.
Свекровь, глядя на нее, была довольна и с гордостью заявляла: «Гляди-кась, правду люди хаварят, что казацкому роду нет переводу!» Она считала Киру казачьей женой, а значит, казачкой. И других мыслей по этому поводу не допускала.
Чего там сноха делает в своем «компутере», Зоя Викторовна не знала и знать не хотела. Чем бы дитя ни тешилось… Сидит. Пальчонками по клавишам постукивает. Тук-тук. Пусть, пусть. На душе спокойно. Живая и здоровая. Вот что свежий воздух с каймаком делают. И без таблеток притом! Поэтому, когда весной Кира заявила, что роман дописан и она едет в Питер, Зоя Викторовна забеспокоилась. А псину куда? А жить на что? И только когда смирилась с неизбежным, мысли ее переменились. Во что налить нардек и мед? Положить пастилу яблочную или абрикосовую, а может, и ту и другую? А яблоки во что? Газетой обернуть? А варенье? Вышневое? Малиновое? Или абрыкосовое? Рыбу вяленую потащишь? И нужна ли тебе она без пива?
Герда опять нервничала, предчувствуя дурное. Ловила подозрительные взгляды Зои Викторовны. Всеми своими собачьими извилинами пыталась понять, что ее ждет. Опять апокалипсис? Может, хватит уже?
— Да оставь ты ее, — приговаривала Зоя Викторовна, усердно наглаживая собачий загривок, — чего тяхать из стороны в сторону. Прижилась же навроде. И ты через месяц-другой вернешься. Мы тут все в одной суме и одной каше.
Кира молчала.
— С Дону выдачи нет, слыхала? — подначивала свекровь.
Кира молчала.
— Ты ж вернешься? А? Скажи, что вернешься… * * *
Вернется. И не раз. А пока в машине, нанятой Бобром, едет она в Питер. Взъерошенная Герда сидит на стреме, шевелит ушами, зыркает глазами. Слава собачьему богу, ее взяли! Нет, Зоя Викторовна — тетка знатная, но не Королева. А Королева — она одна. И на всю жизнь. * * *
Секретарь Маруся, сидевшая за широким столом, заваленным бумагами, развернулась к Виктору Васильевичу.
— Она говорила сама с собой или мне показалось? — спросила она, округлив глаза.
— Не показалось, — не поворачиваясь, буркнул главный редактор, продолжавший скролить страницу.
— А что она говорила? — не унималась Маруся.
— Я не уверен. Что-то вроде «не подсказывай мне, я не маленькая, сама справлюсь». Похоже, она на кого-то злилась.
— На кого?!
— На того, кто бубнил ей на ухо.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Да-а-а, — многозначительно произнесла Маруся, откинувшись на спинку кресла. — И вы после этого опубликуете ее бредятину?
— Книга завтра уходит в печать.
— Это несправедливо! Неужели нужно обязательно сойти с ума, чтобы вы начали меня печатать?
Виктор Васильевич внимательно посмотрел на пухлую губастенькую секретаршу.
— Марусенька, вас это не спасет. * * *
Апрельское солнце светило неуверенно, будто сомневалось, в правильном ли направлении оно движется. Со стороны Дыбенко снег уже растаял, а во дворе по краям торчали нелепые черные сугробы. Скоро их не станет. Скоро. И все вокруг только этого и ждали. Несправедливо.
До белых ночей еще далеко. От проезжающих машин на потемневшем потолке одна за другой пробегали длинные полоски света. В комнате, погруженной в сумерки, сидели трое. Силуэты их расплывались, как на акварельном рисунке, написанном по мокрому. Каждый думал о своем.
