Кира сидела в кресле. Ждала. Что у него за расписание такое? Вчера был. А сегодня? А может, не каждый день? Пить боязно. Она потянулась за пачкой, лежащей на журнальном столике. Выудила сигарету, зажала между губ и начала шарить по карманам в поисках зажигалки. Но в эту секунду сигарета выскользнула из губ и, плавно пролетев по комнате, рухнула, как подстреленная птица. «Не смоли, — сказал он, дыхнув на нее откуда-то из-за спины. — Твои легкие как промокашка. Я-то покруче рентгена теперь вижу».
Кира вжалась в кресло, стараясь смотреть прямо перед собой. «Что ты еще видишь?» — спросила она. «Да все, — ответил он. — Вижу, вон Катя побежала к Бобру, и тот теперь несет тебе немного баблишка. Я ж ему на раскрутку тогда ссудил, помнишь? Тебе щас эта денежка прямо в тему».
Кира старалась дышать ровно. Доктор в клинике через переводчицу ей советовал. Говорил, от гипервентиляции легких случаются панические атаки. Но это не помогло, и она снова услышала его голос. «Катька легализировалась, как я ей советовал, открыла салон с допуслугами. Массаж тайский. Веруню мама в станицу забрала. И та теперь с Колей Борщом на переправе работает. Морячка-Сонька, — рассмеялся он. — Не бухает. Растолстела. А мать тебя дожидается. Чехонка завялилась, арбузы засолились, каймак жирнючий, мать каныши готовить будет, нардек [33] у матери в буфете стоит, он для всего полезный. Ехай в станицу, Кирюш, а-а? Роман допишешь. Теперь-то ты знаешь о чем».
Потом они сидели молча, и им это не мешало. * * *
«Ты все-все теперь видишь и знаешь?» — спросила она. «Все-все, — ответил он. И, не дожидаясь следующего вопроса, шепнул на ухо: — И про это я тоже знаю». Кира дрожащей рукой потянулась за сигаретой. «Малыш, — сказал он, — твоей мамаше башку ее сраную на хрен оторвать бы и выбросить. А дружка ее в тюрьму бы к пацанам нашим на перевоспитание. Да поздно, умер он уже. А мать в Израиле. Прости ее. Больная она. На голову. Забудь. Живи дальше. И не кури, сказано же». * * *
Кира открывала ноутбук. Стучала по клавишам. Звук этот успокаивал. По старой привычке каждые полчаса брела к холодильнику, наливала в пивную кружку шипучий лимонад и, прихлебывая, возвращалась к экрану. Вместо сигарет рассасывала соленые салмиакки. Мысли в трезвой голове разбегались, как напуганные ярким светом тараканы в квартире бабы Зины.
Приходилось учиться жить заново. Оказалось, что вся ее прежняя жизнь была опутана паутиной бесконечных перекуров и стопариков. Теперь еда перестала быть закуской и стала просто едой, как в детстве. Она старалась скорее наесться, чтобы не думать о выпивке. На сытый желудок желание пить ослабевало.
«Я больная?» — спросила она его. «Не больнее остальных», — ответил он. * * *
По двору прошел слух, что жена Сереги-казака поехала кукухой, но для людей вроде как не опасна и сама по хозяйству справляется.
Кира не замечала пристальных соседских взглядов. Выходила, кормила собак. Мясник-армянин по старой памяти отдавал каждый вечер оставшиеся кости.
— Я слыщал, на собак облава будет.
Кира вздрогнула и крепче сжала рукой пакет с костями, будто облава грозила ей самой.
— Усыплять будут, — равнодушно сказал мясник. * * *
Приходил Бобер. Сидел на кухне, цедил крепкий чай.
— Короче, — пробубнил он скороговоркой, глядя не на Киру, а куда-то в пол, — я тут деньжат подогнал. У нас с Серым уговор был, хочу, чтоб все по понятиям было. Сечешь?
Кира кивнула.
Бобер ковырнул ложкой в банке с медом.
— Это первый взнос, так сказать. Надеюсь, не последний. Сечешь?
Кира кивнула.
И, запив чаем, добавил:
— И вообще… звони, если че. Не чужие люди. Чем могу — помогу. Телефон знаешь.
Допивали чай молча. Бобер пальцем, на котором красовался увесистый золотой перстень, разглаживал покореженную клеенчатую скатерть. * * *
Когда именно произошла эта перемена, сказать трудно. Постепенно начала она слышать деревья, небо и людей. И не были они больше для нее пластмассовыми, немыми и глухими. Жизнь медленно отогревалась, как отмороженные на морозе конечности. Вот через боль и ломоту чувствуешь первые фаланги пальцев, а вот и вся ладонь — полыхающая, но живая. Пошевели пальцами! Видишь, еще не все потеряно!
Осторожно, как годовалый ребенок, делала она первые шаги, улыбаясь бабулькам на лавочке. Мышцы на лице сокращались, кожа непривычным образом натягивалась. Нелегко, но приятно, как после сложного упражнения. Бабульки за ее спиной качали головами, шептали громкими голосами. «Видали, совсем чокнулась». — «Это после смерти-то?» — «Ага». — «Да она, говорят, всегда была того».
Кира же у парадной обнималась с собаками, которые, следуя старому правилу «Король умер, да здравствует король!», единогласно приняли ее за королеву и теперь каждый раз ревниво отпихивали друг друга костлявыми боками, оттягивали зубами за уши, покусывали исподтишка, борясь за право быть к ней ближе. А она, прогуливаясь по сереющим осенним улицам с банкой колы в руках, готовилась к серьезному решению и думала только об одном. Хватит ли сил? Прокормятся ли? А в дороге как? Нужно было продумать тысячи мелочей.
