Вокруг люди, ветер, листья говорят на ее языке. Но ей кажется, что она онемела и оглохла и у нее не осталось родного языка. А может, ее самой уже не осталось. Она передвигает ногами, потому что умеет это делать. В детстве научилась. В этом нет ни смысла, ни удовольствия. Но другого выхода у нее нет. Надо идти. Надо. Надо. Кто-то задумал игру на выбывание. Какое испытание ее еще ждет? Как удержаться на ногах? Надо считать шаги. Раз, два, три, четыре… Она идет, задевая людей плечами. Прохожие спотыкаются об ее чемодан. Некоторые оборачиваются. «Бухая», — слышит она. «Обдолбалась», — говорит кто-то. Она не оборачивается. Пять, шесть, семь, восемь. Одна. Одна. Одна.
И в эту секунду кто-то, навалившись со спины, сбивает ее с ног. Кира падает на колени, чемодан с грохотом валится навзничь. И тут же мягкий теплый язык начинает быстро-быстро вылизывать ей лицо, шею, руки, увлекая в сумасшедший водоворот резких прыжков и лая, переходящего в скулеж и повизгивание.
— Герда, Герда, — слышит Кира собственный голос и с удивлением замечает в нем что-то, похожее на радость, — успокойся.
Но Герде сложно успокоиться. Кира изо всех сил прижимает ее к себе, пытаясь укротить вертлявую морду и хвост.
— Дурочка, — говорит она Герде.
Прохожие улыбаются, видя двух обнимающихся.
— Смотри, как радуется псина, — говорит кто-то.
— Хозяйку встретила…
И Кире кажется, что слова эти, как мягкий теплый язык, лижут ее задубелое сердце.
Кира копошится в сумке.
— Ешь, — протягивает она собаке несъеденный финский бутерброд.
Они сидят посреди дороги. Люди обходят их стороной.
Теперь ноги ступают легче и измученный чемодан ловко перескакивает через поребрик. Герда бежит впереди, постоянно оглядываясь.
— Домой, домой.
Слово «дом» наполняется смыслом, будто кто-то невидимый вдувает в него жизнь, возвращая цвет, объем и звучание.
Во дворе сидящий на корточках народ оборачивается. «Казака жена, — слышит она за спиной. — Живая?» — «По ходу, да». — «Нарколыга?» — «Вроде нет, а там хер его знает. Походняк у нее стремный». Оборачиваются бабуськи у четвертой парадной. «А Зоя-то сына одна хоронила», — шепчет одна из них. Молодые мамаши, спасающиеся от мелкой мороси в беседке, отвлекаются от детских игр. «Это она?» — спрашивает одна другую. «Она, она. Страшная какая…»
У парадной Герда останавливается в ожидании посиделок. Но Кира исчезает за тяжелой подъездной дверью. 17
Не было мыслей ни за, ни против, рука сама потянулась к початой бутылке, стоящей в боковой дверце холодильника. И в эту секунду он аккуратно ухватил ее за запястье. «Не надо», — шепнул он ей на ухо. Она отдернула руку. «Странно», — подумала она. Врачи обещали, галлюцинаций не будет. Стояла, не решаясь смотреть по сторонам. «Колеса, значит, глотаешь и думаешь, все можно, — проворчал он. — Сказано тебе, не синячь!» * * *
О ее приезде узнала Катька-лыжница. Ломилась в дверь. Пришлось открыть.
— Ну ты как? — спросила она с сочувствием в голосе, но, бросив быстрый взгляд на Киру, тут же поспешила сменить тему. — Ой, ну ладно, ладно. Откормишься. Дома — не в гостях. Ты, главное, это… хлеб с маслом ешь. Побольше масла. Ага. И сметану.
Кира приоткрыла дверь шире, приглашая зайти. Катька была не одна — с дитем. Дернула дочку за рукав.
— Помнишь, кто это?
Девочка испуганно покачала головой.
— Тетя Кира это. Похудела малехо, — будто оправдываясь, добавила Катька. * * *
Катька шла по Дыбенко и, рассасывая черную соленую конфету, размышляла. Вид у Серегиной жены, конечно, стремный. Доходяга. Запаха вроде нет. Зрачки нормальные. Надо Бобру доложить. Пусть сам решает. * * *
Кира лежала на диване, не включая лампы. Ночи уже были темными.
За окном шумели машины и мерно постукивали трамваи, этажом выше орал на свою жену водитель портового погрузчика Петюня. Он выпивал только по выходным, в остальные дни был экзистенциально угрюм. «Убью, сука! — громыхало сквозь брежневские панельные стены. — Уебу!» Падала мебель, потолок сотрясался от топота Петиных и жениных ног. Они бегали кругами по маленькой квартирешке. Забегали на кухню. Дребезжали Кирины стаканы. Антонина вырывалась из потных мужниных рук, почти на карачках ползла в прихожую. Рывок, еще рывок. И вот он настигал ее, Антонина кричала, как собака Баскервилей на торфяных болотах. «Убьет», — думалось неподготовленному слушателю, но нет, постепенно мужскую ругань и женины крики сменяли мерное Петино пыхтение и женское оханье — соседи занимались любовью.
«Ничего не меняется», — подумала Кира. И от этого на душе стало как-то легче. Через открытую форточку проникал соседский сигаретный дым — все, что на чужбине вспоминалось ей сладкой музыкой, звучало теперь из каждого угла.
Она дома. * * *
В прихожей висели его куртки, у двери валялись стоптанные внутрь ботинки. Такая уж у него походка — как у медведя, что через месяц даже самые дорогие ботинки скашивались набок.
